Берт подходит с тонкой папкой.
— Целитель утверждает, что получил письменное разрешение госпожи Селесты ещё до открытия Дома. Говорит, она планировала проверять на детях укрепляющие составы.
Под приказом стоит подпись прежней Селесты: «Разрешаю корректировать успокоительный состав при нестабильном даре». Даты нет.
— Где хранился документ? — спрашиваю я, поворачивая лист к свету.
Берт указывает на тёмное пятно у края.
— В архиве лечебницы. На печати след вашего прежнего личного знака.
Тарен читает приказ через моё плечо.
— Такой знак был только в твоих комнатах.
Я возвращаю бумагу капитану.
— Тогда обыщем их снова. В первый раз там искали яд.
Мы оставляем Хольта с Марой и идём в западное крыло. Слуги уже знают о нападении. При нашем появлении разговоры обрываются, одна женщина прячет за спиной поднос с лекарствами.
Мои прежние комнаты опечатаны. Берт снимает ленту, Тарен прикладывает половину печати, и замок щёлкает.
Внутри пахнет пылью и сладкими духами прежней хозяйки тела. На туалетном столике лежит гребень с белыми волосами, у окна стоит кресло, в котором я читала бумаги о разводе.
Берт открывает шкафы. Тарен проверяет письменный стол. Я подхожу к ящику, где нашли второй флакон яда.
Он выдвигается тяжело. Внутри остались следы белого порошка и царапины дознавателей.
— Флакон лежал здесь? — спрашиваю я у Берта.
Капитан присаживается рядом и показывает на правый угол.
— Под платками. Я сам его достал.
Я вынимаю ящик полностью. Он короче, чем глубина стола. За задней стенкой остаётся пространство шириной в ладонь.
Берт протягивает пластину для вскрытия замков. Я провожу ею по шву. Дерево поддаётся, когда половина печати на моей груди нагревается.
Ложная стенка отскакивает.
В тайнике лежит книга в серой коже, два пустых флакона и коробка с засохшим сургучом. На обложке нет имени. Замок открывается от прикосновения моих пальцев.
Тарен остаётся с другой стороны стола.
— Это её личная печать. Дневник признаёт тело.
Мне неприятно слышать, как вещь признаёт меня хозяйкой. Я открываю первую страницу.
Почерк совпадает с подписью на разрешении целителю.
«Астрид снова назвала меня госпожой. Я велела ей стоять у стены, пока не произнесёт „мама“. Она молчала два часа. Я тоже. Если уступлю ребёнку, весь дом увидит, насколько я слаба».
Я перечитываю строку, чувствуя под пальцами шероховатость бумаги.
— Она действительно заставляла Астрид называть себя матерью. Девочка ничего не преувеличила.
Тарен опирается ладонью о стол и смотрит на страницу.
— Никто не должен будет это забыть, даже если дневник докажет её невиновность в отравлении.