Мне было не важно, кому он принадлежит. Я перешёл на бег. На крыльце толкнул дверь ногой — она не поддалась. Я ударил снова — плечом, прижимая к себе Эвелин. Петли жалобно скрипнули, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Я шагнул внутрь.
В нос ударил запах трав: сушёной мяты, зверобоя, ромашки и чего-то древесного. Воздух был сухим и тёплым. Первое, что бросилось в глаза, — печь. Сложена основательно, из чёрного, грубо отёсанного камня. Я опустил взгляд на пол. Доски — широкие, дубовые, потемневшие от времени — были чистыми. В углу стояла грубо сколоченная кровать. На ней — тюфяк, набитый, судя по запаху, всё той же мятой и сухой травой, и пара выцветших, но на удивление чистых одеял. Напротив кровати — стол. Тяжёлый, из цельного куска дерева, исцарапанный ножом и залитый чем-то тёмным, въевшимся в дерево. На столе — глиняная кружка, покрытая трещинами, старая керосиновая лампа. На полках вдоль стен — пучки сушёных трав и глиняные горшки.
Я вошёл и плотно закрыл за собой дверь, навалившись плечом. Опустил Эвелин на кровать. Она была не просто бледной — белой, прозрачной. Губы синие. Под глазами — глубокие тени. Я прижал пальцы к её шее — они дрогнули. Пульс слабый, но ровный. Жива.
“Нужно действовать, — прорычал зверь в моём сознании. — Сначала метка в боку.”
Я опустил руку на свой бок, быстро ощупал, нашёл небольшой бугорок. И действительно, она была прямо под кожей. Трансформировал руку — в тот же миг выросли когти. Не раздумывая, я вогнал их себе под кожу. Боль была странной, притупленной. Я припомнил, что Эвелин делала мне укол с обезболивающим. Она говорила, что эффект продлится два часа. Неужели он ещё не прошёл?
Ещё движение — и в моих руках оказалась метка, крошечный микрочип, испачканный кровью. Я кинул его под ноги, раздавил, собрал остатки и, открыв заслонку печи, бросил в печь, а следом подкинул поленце. От одной избавились.
— Твоя очередь, моя дорогая. Надо разобраться с твоими ранами.
Я снова подошёл к кровати. Снял автоматы и сложил рядом — на случай, если кто-то придет, пока я занят. Расстегнул на Эвелин халат и бронежилет.
“И зачем было одевать белый халат? Он же как маяк светился во тьме”, — подумал я. Но тут же понял: она сделала это специально. Чтобы привлекать внимание. Чтобы пули шли в неё, а не в меня. Она прикрывала меня, принимала на себя огонь. От этой мысли горло сжало.
Поджав губы, я решительно расстегнул форму и, стараясь не причинять лишней боли, аккуратно спустил её на талию. Эвелин не отреагировала, не застонала. Хорошо это или плохо — я не знал. Надеялся лишь, что и себе она вколола обезболивающее и его действие ещё не прекратилось. Тогда надо шевелиться! Достать пули.