— Скажи, Эвелин, — голос Яна был тихим. — У тебя в позвоночнике есть датчик? Мне надо знать, чего ожидать.
Я посмотрела на него.
— Нет, — ответила я. — Метку я давно достала.
— Как?
— Через Каира. Он нашёл тех, кто смог извлечь его без последствий. — Я сделала паузу, собираясь с силами, но глаз так и не открыла. — После этого я носила метку при себе, когда нужно было. Подменяла биометрические данные в системе. Перед побегом я оставила её в лаборатории тюрьмы.
— И никто не заметил?
— Отец проверял данные. А с ними всё было безупречно. — от этого слова по моим губам скользнула горькая усмешка. — Да, безупречно.
Я открыла глаза, посмотрела на него.
— А во сколько тебе его установили?
— В девять лет, — ответила я ровно.
— Он мог навредить тебе, сделать тебя инвалидом.
— Для отца это не имело значения, — ответила я просто. Во сне я могла говорить прямо. — Он всегда говорил: незаменимых нет. А безупречных — единицы. С меткой я должна была стать еще более идеальной.
Я снова прикрыла глаза. Тело горело, сознание путалось.
***
Ян
Я смотрел на Эвелин.
В голове всплыл образ весёлой девчушки с косичками, которая спасала рыжего кота с дерева.
Где она сейчас?
Передо мной сидела женщина, которая носила маски так долго, что те приросли к лицу. Которая научилась улыбаться, когда хотелось кричать, и молчать, когда хотелось плакать. Которая спасалась от тирании отца единственным доступным способом — став той, кого он хотел видеть.
Почему я так долго не понимал этого?
Почему не желал смотреть данные по ней — те самые, что мы собирали по всем сотрудникам “Спарты”? Я мог бы понять, какую боль она испытывает. Мог бы прочитать между строк отчетов о её “фанатичной жестокости” настоящую правду.
Но не хотел.
Боялся. Не боли — боялся, что правда окажется сложнее, чем простая история о предательстве. Что мне придётся признать: я ненавидел невиновного человека. Я носил в себе обиду все эти годы, а оказалось, что винить надо себя.
И, прячась от этой правды, я подвергал её новым страданиям.
Я ненавидел себя в этот момент. Глухо, тяжело, с каким-то омерзительным чувством собственной ничтожности. Михаил и подобные ему заплатят за всё. Но и мне нет прощения.
Сибил, до этого молча наблюдавшая за нами, встала и подошла к стеллажу с травами.
— Ну чего расселся? — спросила она буднично. — Нужно промыть раны, наложить мазь и перебинтовать заново. То, что ты вчера достал пули, — это хорошо, но недостаточно.
Я кивнул. Самобичевание подождёт. Сейчас нужно действовать. Эвелин жива, и это главное.
Сибил опустилась рядом с ней на колени и начала аккуратно разматывать “бинты” на ее руке. Края ран покраснели, припухли. Воспаление. Ещё немного — и начнется заражение.