Я подошёл к шкафу. Дверца скрипнула, открываясь. Внутри, на деревянных плечиках, висели платья, кофты, юбки. Всё казалось разным — фасоны, вязка, плотность ткани, — но объединяло их одно — серый цвет.
Я выбрал первую попавшуюся юбку — длинную, до щиколоток — и кофту на пуговицах. Серую, но с тонким узором, почти невидимым в тусклом свете.
— Шерстяные носки не забудь. Там внизу.
Они лежали на дне шкафа — толстые и тёплые, неизменно серые.
— Старуха, а ты что себе и носки под цвет платьев выбираешь? — не удержался я от шутки.
Старуха усмехнулась, в глазах заплясали озорные огоньки.
— Главное — это не цвет, а уметь приспосабливаться. К тому же серый — это практично. Грязь не видно. И кровь тоже.
И не поспоришь. Я вернулся к Эвелин, опустился перед ней на колени.
— Придётся потерпеть, — сказал я, помогая ей сесть.
— ...Сама... — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое. — Правая у меня цела. Могу справиться.
— Хорошо, — тихо ответил я, отворачиваясь и подавая ей одежду. — Если нужно будет помочь — позови.
Она кивнула. Я отошёл к печи, давая ей немного пространства, и уставился на огонь, прислушиваясь к шороху ткани, к её тихим, сдавленным вздохам — больно, но терпит.
Сибил тем временем начала собирать в узел еду: хлеб и мясо. Я понял, что для нас.
— Спасибо, — тихо произнёс я.
— Я термос с настоем заверну. Если поднимется температура — напоишь её. И мазь положу. По возможности смажь ей раны. Ей будет полегче. Ещё положу фонарь и зажигалку. Пригодится.
Я кивнул Сибил, принимая её заботу, перевёл взгляд на Эвелин. Она справилась с носками и юбкой — длинная серая шерсть закрывала ноги почти до щиколоток, скрывая шины и бинты. Но с кофтой вышло сложнее. Правую руку она вдела, а дальше, по всей видимости, никак. Она задумчиво смотрела на рукав левой руки, явно анализируя, как быть дальше.
Я подошёл к ней. Опустился на матрас рядом.
— Я помогу, — сказал я и взял левый рукав. Аккуратно, стараясь не задеть раны, я натянул его на её руку, придерживая за запястье.
— А ещё я не понимаю, как застегнуть вот это, — она кивнула на пуговицы. — В Спарте никогда таких не видела. Там всё на магнитных замках.
Я легко усмехнулся.
— Конечно, куда ж вам до обыкновенных пуговиц, — сказал я, беря верхнюю пуговицу в пальцы и продевая в петлю. — А мой отец… он много таких из дерева вырезал. Для матери. Всё детство проходил в кофтах на пуговицах. — В моём голосе прозвучала тихая грусть. Я не планировал говорить об отце, но слова вырвались сами.
— Прости, — прошептала она.
Я поднял на неё взгляд. Покачал головой.