— Они все живы, — тихо произнесла я.
Каир улыбнулся:
— Не только эти, но и тех, кого ты приносила до этого. Ты еще Стешу не видела. Поверь, ты будешь очень удивлена.
Он говорил, а я не слышала его. Не могла. Смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то таяло. Та самая броня, которую я наращивала годами, вдруг стала тяжелой и ненужной. Нет, она не рассыпалась в прах, просто ослабла, будто я забыла ее затянуть.
Гиена медленно поднялась. Сделала шаг ко мне. Еще один. Я видела, как на ее морде дрогнули ноздри — она принюхивалась. Я не двигалась. Боялась спугнуть. Каир медленно присел со мной на руках. Я протянула ладонь. Гиена подошла вплотную и ткнулась влажным носом. Теплое, живое прикосновение. Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.
— Я помню тебя, — прошептала я. — Ты лежала на боку и почти не дышала. Я думала, что не успею.
Гиена осторожно лизнула мои пальцы.
И тогда меня накрыло.
Я вдруг увидела себя в ней. В этом искалеченном, сломанном существе, которое я вытащила из клетки. Я ведь тоже была такой. Меня переделывали, превращали во что-то “безупречное”, но внутри оставалась та же рана — глубокая, кровоточащая, невидимая для чужих глаз. А они — эти звери — они тоже были бракованными в глазах отца. Неудачными экспериментами. Мусором, который следовало сжечь. Но они выжили. Несмотря ни на что.
Каир поднялся.
— Они не просто выжили, — сказала я, продолжая свои мысли, и голос мой дрогнул. — Они живут. По-настоящему.
Я подняла взгляд на Каира.
— Если они смогли, — прошептала я, почти беззвучно, — значит, и я смогу. Да?
— Конечно. — Его голос был тихим, но в нем не было сомнений. Простая констатация факта, которую он произносил так, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся — о том, что солнце встает по утрам, что вода мокрая, что я обязательно справлюсь.
— Спасибо, — выдохнула я.
Слово вырвалось само, тихое, хриплое, почти неразборчивое. И прежде чем я успела подумать, что делаю, я уткнулась лицом в грудь Каира. По моим щекам текли слезы. Да, что же это такое со мной происходит?
Ян
Я остановился на пороге, когда увидел ее. Эвелин сидела на руках у Каира, уткнувшись носом в его грудь, ее пальцы вцепились в его куртку.
Я замер.
Внутри меня, там, где жил зверь, поднялось что-то темное и горячее. Оно поднималось из самой глубины, сжимало горло, заставляло когти вырываться. Я чувствовал, как они удлиняются, как кончики пальцев начинают покалывать от напряжения. Я сжал кулаки, вонзил когти в ладони — боль отрезвила, но ревность не отступила.
Она плачет. На его груди. Не на моей.