—... Папа не отпускал, — услышала я свой голос.
Картинки менялись очень быстро.
Шахматы…
— …Представляешь? — голос Яна дрогнул от гордости. — Мне папа их сделал.
— Они красивые... — выдохнула я.
Джипы и Михаил…
— Спасибо, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь. Привела нас к ним.
Я в ужасе обернулась к Яну. Он стоял рядом, но между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые еще минуту назад смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали насквозь. В них больше не было грусти. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.
Я вынырнула из видения, как из ледяной воды. Вдох — резкий, рваный. Сердце колотилось где-то в горле.
Я почувствовала, что на моих щеках появились слезы. Я не сразу поняла, что происходит вокруг. Где-то рядом, на границе сознания, я почувствовала как кто-то рядом со мной встал. И тут же услышала резкое:
— Ненавижу! — и удар кулаком о раму.
Но мне было все равно на них.
В моей душе разросся ураган из эмоций, которые я так старательно и долго прятала в себе.
Перед глазами стоял Ян. Юноша, которого я любила.
Эта мысль ударила в самое сердце, разрывая ту пустоту, которой я обросла за годы в “Черном беркуте”. Я любила его. В пятнадцать лет. Когда мы бегали по лесу, когда он учил меня рыбачить на самодельной удочке, когда я сидела на заднем сиденье его трайка и крепко обнимала, прижимаясь щекой к спине.
Я любила его. И предала.
Нет. Не предала. Я не звала отца. Но он пришел. Потому что он всегда приходил и приносил с собой боль.
И теперь внутри меня пустота. Он виноват в ней. Виноват в том что я стерильна. Я никогда не смогу иметь детей. Он сделал меня пустой своим желанием сделать из меня безупречную. Безупречная кукла-марионетка, которую дергают за ниточки и она беспрекословно выполняет все указания.
Но я не хочу быть такой. Я почувствовала, что к этой пустоте примешалась боль. Острая, живая, раздирающая. Следом тоска. По лесу. По маме. По тому, кем я была до того, как меня забрали в пансионат. И снова любовь. Глупая, детская, невозможная. К мальчишке, который теперь меня ненавидит. Если вообще жив. Михаил говорил, что он в Спарте, но я его сегодня не видела.
Плохо. Больно. Слезы катились по щекам, и я не могла их остановить. Не хотела.
Я не знала, сколько прошло времени. Минута. Час.
Девушка вернулась ко мне. Села на корточки, посмотрела в глаза. В ее взгляде не было злости. Только какая-то странная решимость.
Она вынула планшет из моего нагрудного кармана.
От накатившей боли и безысходности я оскалилась.
— В твоих руках он бесполезен, — процедила я. — У тебя нет доступа к данным. А я тебе его не дам, нелюдь.