— Господин Слан, я думала, вы уехали…
— К нам приехала гостья, — перебил он. — Желает навестить дядюшку в пятнадцатой палате. Ключи на месте?
— Всегда на месте, — сухо ответила она и достала из-под стола связку ржавых ключей. — Мне проводить?
— Не нужно, я сам провожу, — сказал Слан и взял ключи. — Пройдемте, госпожа Катрин.
Слан пошел дальше, а я последовала за ним. Женщина проводила меня странным взглядом, от которого стало не по себе.
Коридор казался бесконечным.
— Почему никто из пациентов не выходит? — спросила я. Здесь стояла такая тишина, что казалось, будто здесь только мы.
— У них строгий распорядок. Обед, сон, процедуры. Зачем им лишние движения?
— А свежий воздух? Солнце?
— Солнце — это ожоги, — отрезал он. — Ветер — это простуда. А у нас, как я уже говорил, все в рамках стандартов.
— Ваши стандарты звучат сомнительно для выздоровления тех, кто здесь лечится…
— Госпожа, тех, кто здесь… ммм… живет, уже не вылечить. Но мы делаем все, чтобы продлить их жизнь.
«Не вылечить». Последнее пристанище среди сырости, холода и отсутствия света. Мне было ужасно не по себе. Такая жизнь казалась хуже смерти.
Слан остановился возле одной из дверей. Принялся возиться с замком — ключи не желали подходить, он дергал их туда-сюда, что-то бормоча шепотом. А я смотрела на эту дверь и чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. Что-то давило на грудь, не давало дышать.
Наконец замок щелкнул. Он распахнул дверь и шагнул в сторону, пропуская меня.
— Прошу, госпожа. Ваш дядюшка здесь.
Я вошла.
В нос ударил затхлый, сладковатый запах. Пахло чем-то больным, старым, давно не проветриваемым. Я закашлялась, прижала рукав к лицу.
— Простите, госпожа, у них сейчас обеденный сон, — быстро заговорил Слан, проскальзывая мимо меня. — Распорядок, сами понимаете…
Он отдернул занавески, распахнул окно. В комнату хлынул свежий, сырой воздух, смешиваясь с затхлостью. Я вздохнула — и замерла.
Посреди комнаты, у самого окна, стояла инвалидная коляска.
В ней сидел человек.
Худой. Страшно худой — такой, что кожа обтягивала кости, и сквозь нее, казалось, можно было пересчитать кости. Борода висела паклями — длинными, нечесаными, свалявшимися. Волосы такими же космами падали на плечи. Щеки впали так глубоко, что лицо казалось черепом, обтянутым кожей.
Руки — тонкие, как ветки, — бессильно лежали на коленях. Одежда висела мешком, будто на вешалке.
Но не это заставило меня забыть, как дышать.
Глаза.
Они смотрели сквозь меня, они были пустыми, но… Это были его глаза! Никогда, никогда бы я не перепутала эти глаза.
Мир рухнул.