Кучер мотнул головой.
— Нет, госпожа. Я же говорил: до вас ехать четыре часа, а карету сдать надо через три. Я не говорил, что довезу вас. Я говорил, что сдам карету. Вы уж как-нибудь сами…
Глава 63.
* Тит *
В моем столике был один секрет. У единственного ящика, что отодвигался, было двойное дно. Когда я был маленький, мы смастерили его вместе с папой. Тогда он сказал, что у мужчин тоже бывают маленькие секреты. Я знал его секретный ящик — там лежали всякие разные мужские штуки: непонятные гайки, монетки, пружинки. Все то, что могло показаться мусором, для папы составляло какую-то непонятную для меня ценность.
У меня был другой секрет.
Когда Рина, Мария и Вики ушли, я потянулся к комоду, вытащил ящик, а после открыл двойное дно. Еще раз проверил, что никого нет, и вытащил фотографию в серебряной рамке. Протер ободок — как будто на нем могла появиться пыль. Как будто я мог коснуться золотистых волос, что были аккуратно завиты для фотографии, как будто мог дотронуться до тонких пальцев, лежавших поверх живота.
Моя мама.
Она смотрела на меня с фотографии, ее мягкая улыбка и спокойный взгляд всегда вселяли в меня уверенность, что я обязательно со всем справлюсь. Ведь когда я падал, именно она обнимала меня, гладила по волосам. Именно мама пела для меня колыбельные, именно она рассказывала сотни удивительных сказок и именно говорила мне:
— Будешь защитником для сестренки, Тит.
Она улыбалась и гладила живот.
Я ненавидел Викторию. Нет, вовсе не сейчас. Сейчас я любил ее и был готов отдать все, что было, чтобы защитить. Но тогда… когда она появилась и забрала ее у меня.
Я помнил последний мамин день. Мы играли на полу, она сидела рядом, пока я складывал кубики в огромный замок, а потом она резко схватилась за живот…
— Мамочка, тебе плохо?
Мама мотнула головой.
— Тит, уже поздно, тебе пора спать. И я очень устала.
Я подал ей руку, даже не зная, что последний раз касаюсь ее пальцев. Я не знал, что вижу ее в последний раз. Я не знал, что она последний раз целует меня. Я просто не знал тогда, что такое смерть.
Я спокойно лег в кровать и спросил, достроим ли мы завтра замок. И она обещала… она обещала, что достроим.
Но когда я проснулся утром, ее уже не было. Весь дом был в тишине, а папа… Тогда я впервые увидел, как он плачет. Тогда я не знал, что мужчины тоже плачут.
Я так хорошо помнил тот день — настолько же хорошо, как плохо помнил все происходящее потом. Последнее, что я запомнил, — это бледное лицо моей мамы. Папа разрешил поцеловать ее на прощание, но я подошел и не узнал ее. Это было не ее лицо, не моя мама. У моей мамы мягкая улыбка, добрый взгляд, ее щеки всегда нежно-розовые. А эта женщина лежала холодная, бледная. Это не она. Мамы больше не было.