Мы с папой покормили Викторию. Она съела бутылочку и заснула. Папа аккуратно переложил ее в кровать, а после мы вместе вышли из комнаты.
— Я обещал тебе сказку, приятель, — сказал он, но я покачал головой.
— Ты устал, папа. Ты лучше ложись поспи, — ответил я тогда.
Папа был такой бледный. Я и не думал, что малышей надо так много качать на руках. Папа застыл, и я подумал, что сказал что-то не то.
— Мы… ведь команда, папа? Если ты устал, то я всегда тебе помогу.
Он присел на корточки и посмотрел мне прямо в глаза.
— Команда, — тихо сказал он. — Ты так быстро повзрослел, приятель. Мама бы очень тобой гордилась. Я тобой очень горжусь.
Мне было очень приятно услышать эти слова от папы. Драконы взрослеют раньше, и наверное, я чуть раньше начал понимать вещи, которые обычные дети не понимают долгое время.
Я смог увидеть усталость папы и то, как ему тяжело, я вдруг осознал, что должен ему помочь.
И теперь, вспоминая слова мамы, я понимал, что они не изменились, но для меня они звучали совсем по-другому.
«Будешь защитником для сестренки, Тит».
Буду, мама. Пообещал я тогда ей и себе. Буду защитником и для нее, и для папы.
Я полюбил ее.Маленький комочек в простыне. Я сам стал приходить в комнату, чтобы помогать папе и чтобы увидеть ее — маленькую копию моей мамы.
Она была чудной. Много плакала, потому что, подумать только, не умела… пукать! Могла заливаться плачем посреди ночи, и мы с папой, сонные, вскакивали и бежали к ней. А иногда она вдруг смеялась — громко, заливисто, так искренне, как кажется, никто не умеет смеяться. Особенно когда я корчил ей рожицы. Тогда она тянула ко мне пухлые ручки, хватала за нос или за ухо и сжимала изо всех сил, а сама хохотала.
Когда она начала ползать, то тянула в рот все подряд — мои игрушки, папины бумаги, даже уголок ковра. Мы с папой только и успевали отнимать у нее опасные вещи. А когда научилась ходить, стало еще веселее. Она поднималась на ножки, делала два шага, три, а потом ножки путались, и она шлепалась на пол.
Она была смешная, моя сестренка.
— Виктория, аккуратнее! — с опаской говорил папа, когда она ковылял по комнате своими маленькими, путающимися ножками.
Виктория…
— Виктория ей не подходит, — фыркнул я однажды. — Папа, ну какая она Виктория? Виктория — это девушка грациозная, в длинном платье, с высокой прической. А она… — я кивнул на сестру, которая в этот момент пыталась снять с ноги носок, — она вообще не такая.
— Ну хорошо, — папа усмехнулся. — А что подходит? Может, Вика?
Я снова фыркнул.
— Вика — это слишком банально.
Я посмотрел на нее — на эту нелепую, неуклюжую, но такую искреннюю и глубоко любимую… Она нуждалась в имени, которое будет только ее.