Запах тухлятины заполнил все пространство кухни. Меня тошнило рядом с Катрин — этот запах трупного разложения не предвещал ничего хорошего. Вся эта ситуация не предвещала ничего хорошего.
— Ну или… не сестренка, — сказал я, глядя на Елену.
Она дернулась. Боги… Она была копией своей матери — но только наполовину. Левая половина ее лица была молодой, гладкой, красивой — с хищным, надменным взглядом. Но правая… правая была уродливой, дряблой, с опущенным веком, глубокими морщинами, словно время прошло только по этой стороне. Это было жуткое зрелище — живой ужас, воплощенный в человеке.
— Какая же ты идиотка! — рявкнула Елена на Катрин, и ее голос, полный ярости, искажал изуродованную половину лица, делая ее еще более страшной. — Если попалась сама, зачем подставила меня?!
— Но он сказал, что убьет… — прохрипела Катрин.
— Ты уже сдохла! — Елена шагнула к ней, и я увидел, как ее глаза загорелись безумным огнем. Правая половина лица дернулась в нервной судороге, веко опустилось еще ниже. — Ты ходячий гниющий труп! Не нужно было тебя возвращать, бесполезное тупое создание!
Катрин дернулась как от удара.
— Я… я умру…
— Умерла уже! — закричала Елена, и с ее губ слетела слюна. Изуродованная половина лица исказилась в гримасе ненависти, а молодая половина осталась ледяной и красивой — этот контраст был чудовищным. — Ты злобный призрак в гниющей тушке! Хотя бы сделала что-то хорошее напоследок, но ты… тварь!
Катрин заорала в голос, обхватив себя руками.
— Не хочу! Не хочу умирать!
— Верни Ирину, — сказал я, и голос мой прозвучал тверже, чем я себя чувствовал.
Елена перевела на меня взгляд. Молодая половина ее лица скривилась в усмешке, а старая половина осталась неподвижной, как маска смерти.
— Вернуть? Смеешься? Куда? Это тело уже разлагается!
— Елена, верни ее, — повторил я. — Или я клянусь…
— Что ты сделаешь? — перебила она, и в голосе ее послышалась усмешка. — Убьешь меня? Тогда ты никогда не узнаешь, где твоя Ирина.
Я сжал челюсти. Рыдания Катрин раздражали — и меня, и Елену. Та щелкнула пальцами, и звук пропал. Катрин схватилась за горло, открывая рот, но ни звука не могла выдавить.
— Что ты творишь? — вырвалось у меня. — Ты используешь черную магию? Запретную магию?
Елена вздохнула, медленно, почти театрально, а потом сдернула перчатку. Ее рука предстала передо мной — черная, иссохшая, словно обугленная плоть, натянутая на кости. Такая же, как ее изуродованная половина лица.
— Мне нужен источник, Асмир, — сказала она, и я видел, как ее красивая половина лица сохраняет спокойствие, а старая половина дергается в конвульсиях. — Чтобы жить.