Я шла по проходу. Узкому, ровному, уходящему вниз. Стены — гладкие, тёплые, поблёскивающие в темноте тусклым сине-серебристым свечением. Как чешуя Тихих Сумерек. Как его чешуя.
Книга в моих руках светилась — тёмно-золотым, ровным, уверенным светом. Хватало, чтобы видеть шаг впереди. Я шла осторожно, касаясь стены плечом, и стена отзывалась на моё прикосновение — не физически, а ощутимо. Теплела. Как будто просыпалась от моего тепла.
Проход становился шире. Потолок поднимался. Стены раздвигались. И свечение — усиливалось. Уже не тусклое — мерцающее, живое, пульсирующее, как маяк, как сердцебиение, как дыхание.
И тогда — я вошла.
Пещера. Нет — храм. Нет — оба слова были неправильные, потому что это место не было ни тем, ни другим. Это было — его. Его место. Его сон. Его вечность.
Огромное пространство — купол, вырезанный в скале, с потолком так высоко, что он терялся в темноте. Стены — покрытые кристаллами, синими и серебристыми, которые мерцали, как звёзды, и от этого казалось, что ты стоишь внутри ночного неба. Пол — гладкий, тёплый, чистый. И в центре — он.
Вейрен.
Дракон.
Он был огромен. Не в том смысле, как бывают огромны здания или горы — в другом. В том, в каком бывает огромно море, или небо, или тишина. Он занимал почти всё пространство пещеры — свернувшийся кольцом, с хвостом, обвивающим тело, с крыльями, сложенными вдоль боков. Его чешуя — тёмно-синяя, почти чёрная, с серебристыми прожилками — мерцала в такт кристаллам на стенах. Или кристаллы мерцали в такт его чешуе. Я не могла понять, кто задавал ритм.
Он был неподвижен. Абсолютно. Совершенно. Ни дыхания, ни движения, ни единого шевеления — как статуя, как скульптура, как произведение искусства из чешуи и камня. Серый сон. Мастер Рувен говорил — тело становится почти камнем. И вот оно — камень. Живой камень. Камень, который ждёт.
Я стояла и смотрела. И не могла дышать. Не потому что воздух кончился — потому что он был слишком красивым. Не «красивым» в человеческом смысле — не симметричный, не элегантный, не изящный. Красивым — как ночь. Как шторм. Как что-то, что больше тебя, сильнее тебя, древнее тебя, и ты стоишь перед ним, и тебя наполняет — не страх. Благоговение. Если у благоговения есть вкус — оно на вкус как слёзы.
Я подошла ближе. Шаг. Ещё шаг. Мои ботинки — мягкие, городские, для каменных полов — бесшумно касались гладкого пола. Книга в руках пульсировала так сильно, что руки тряслись.
Я стояла рядом с его головой. Его морда — если так можно назвать эту величественную, идеальную, невозможную скульптуру из чешуи и кости — лежала на полу, повёрнутая чуть набок. Глаза закрыты. Ноздри — неподвижны. Ни единого признака жизни.