Потом — крылья. Одно, левое, чуть приподнялось, развернулось, и я увидела перепонку — тонкую, полупрозрачную, пронизанную сетью жилок, сине-серебристую, как витражное стекло. Крыло дрогнуло, словно дракон пытался расправить затёкшие мышцы, и опустилось обратно.
Мурчание не прекращалось. Оно стало фоном — постоянным, глубоким, утешающим. Как шум моря. Как белый шум. Как дыхание вселенной.
Второй глаз открылся на исходе (мне кажется) второго дня. Теперь оба — серебристо-синие, огромные, мерцающие — смотрели на меня. И в них я видела — нет, не узнавание, ещё не узнавание. Удивление. Нежное, осторожное, хрупкое удивление того, кто не верит, что проснулся. Кто думает — сон. Ещё один сон. Ещё одно видение девушки с серыми глазами, которая исчезнет, стоит моргнуть.
Я не исчезла.
Он моргнул — и я была. Моргнул снова — и я была. И снова. И снова.
И тогда — удивление в его глазах стало чем-то другим. Чем-то, от чего у меня перехватило горло и заболело в груди, и я поняла, что плачу, но мне было всё равно.
Надежда.
Дракон, которому тысяча шестьсот лет, смотрел на меня — и в его глазах рождалась надежда. Заново. С нуля. Как у ребёнка, который видит снег впервые.
Я разговаривала с ним. Всё время. Не знаю, слышал ли он — тысяча лет сна, может, уши ещё не проснулись. Но я говорила. Рассказывала о себе — кто я, откуда, как нашла книгу, как читала его записи ночами, как плакала над его словами, как искала его остров, как летела два дня верхом на полукровке, вцепившись в гребень и молясь трём богам. Рассказывала о библиотеке, о мастере Рувене, об Оэне и её картах, о магистре Элвин и её шраме, о маме и её письмах, о каморке на третьем этаже, о коврике, который выглядит как попугай на похоронах.
Рассказывала — обо всём.
Потому что он записывал для меня тысячу лет. Я хотела ответить. Хотя бы голосом.
На третий день (наверное, третий, — в пещере не было ни рассветов, ни закатов, только мерцание кристаллов, — но Тармен сказал «третий день», и я ему поверила) он пошевелился. По-настоящему. Всем телом — тяжёлым, огромным, заполняющим пещеру. Поднял голову. Медленно, с усилием, которое чувствовалось даже со стороны — каждый мускул, каждый сустав, каждая связка вспоминала, как двигаться, после тысячи лет неподвижности.
Его голова поднялась надо мной. Я стояла — маленькая, человеческая, ничтожная по масштабу — и смотрела вверх. На морду дракона. На его глаза — два серебристо-синих солнца, смотрящих вниз, на меня.
И он — наклонил голову. Медленно. Осторожно. С нежностью, которая казалась невозможной для существа такого размера. Как будто боялся, что один неловкий вздох — сдует меня, разобьёт, разрушит. Наклонил — и коснулся моего лба. Кончиком морды. Чешуя — горячая, живая, мерцающая — к моей коже.