Первый суп, который я сварила, был — несъедобным. Нет, хуже — он был обидно несъедобным. Потому что я старалась. Я очень старалась. Я вспоминала, как мама варила суп (режешь, кидаешь, мешаешь, ждёшь), и повторяла — точно, пошагово, методично. И получилось — нечто. Нечто с вкусом разочарования и текстурой расплавленного камня.
Вейрен ел. Молча. С серьёзным лицом. До последней ложки. (Ложки! Он ел ложкой! Прогресс!)
Потом поставил миску. Посмотрел на меня.
— Вкусно, — сказал он.
Врал. Я знала — через связь — что он врал. Суп был ужасен. Он чувствовал мои чувства, знал, что я старалась, знал, что мне важно — и соврал.
Впервые за всю нашу совместную жизнь.
Я засмеялась. (Семнадцатый оттенок. Новый. Горький, смешной, нежный.)
— Ты врёшь, — сказала я.
Он моргнул.
— Нет.
— Врёшь. Я чувствую.
Пауза. Его уши порозовели. Медленно. До кончиков.
— Немного, — признал он.
— Суп ужасный.
— Суп... требует доработки.
— Суп — преступление против кулинарии.
— Суп, — сказал он, — приготовлен тобой. Для меня. И это делает его лучшим супом, который я ел за тысячу шестьсот лет.
— За тысячу шестьсот лет ты не ел никакого супа.
— Именно, — сказал он. С достоинством дракона, выигрывающего аргумент техничностью.
Я бросила в него полотенцем. Он поймал. (Рефлексы дракона — быстрые. Очень быстрые.) И улыбнулся. И я улыбнулась. И суп стоял на столе, несъедобный и прекрасный.
Мама прислала рецепты. Восемнадцать рецептов, написанных от руки, аккуратным маминым почерком, с пометками: «много лука», «мешай по часовой стрелке», «не пересоли, ты всегда пересаливаешь».
Я готовила по маминым рецептам. Становилось — лучше. Не хорошо — лучше. Вейрен ел всё. Без вранья (почти). С выражением лица, которое говорило: «Мне тысяча шестьсот лет, я пережил эпохи и серый сон, — я переживу и твою стряпню.»
Мы жили. Просто — жили. Вставали с рассветом. Завтракали (каша, ягоды, чай). Работали — он над островом (починка, восстановление, укрепление), я — над его библиотекой (каталогизация, реставрация, перевод). Обедали. Гуляли. Сидели у водопада. Смотрели на рыбок. Ужинали (мой суп становился всё менее криминальным). Сидели на крыльце. Смотрели на закат. Ложились спать — рядом, на кровати (он научился; кровать пришлось расширить; Тармен привёз вторую и мы сколотили одну большую, — нет, Вейрен сколотил, я подавала гвозди, — и она скрипела, и была кривой, и была — идеальной).
Жили.
Без подвигов, без эпоса, без трагедий. С кашей, и ягодами, и кривыми гвоздями, и скрипучим полом. С его мурчанием по ночам (он по-прежнему не признавал, но стены по-прежнему вибрировали). С моим чаем по утрам. С его записями в нашей книге. С моими — тоже.