Наша книга росла.
Каждый день — запись. Иногда его, иногда моя. Иногда — обе. На одной странице, рядом, наши почерки переплетались: его — тёмно-золотой, с наклоном влево, крупный; мой — мелкий, кривой, библиотечный, с завитками на буквах «д» и «в» (привычка).
Его записи были — такими, какими были всегда. Наблюдениями. Деталями. Мелочами, в которых он находил бесконечность.
«Среда. Лиара сегодня уронила кружку. Не разбила — поймала на лету, одной рукой, не отрывая глаз от книги. Рефлексы библиотекаря — не менее впечатляющие, чем рефлексы дракона. Я влюбляюсь заново каждый раз, когда она делает что-то обычное с необычной грацией. Хотя она сказала бы, что грации в ней — как в каменном големе. Она неправа. Но я уже не спорю. Бесполезно.»
«Пятница. На яблоне появились первые спелые яблоки. Красные. Маленькие. Кислые. Лиара съела три и скривилась, и её лицо — скривившееся, с прищуренными глазами и поджатыми губами — было самым прекрасным лицом, которое я видел за тысячу шестьсот лет. Двадцать первый оттенок.»
Мои записи были — другими. Не о деталях. О чувствах. О процессе. О том, как странно и правильно быть здесь.
«Понедельник. Каталогизировала третью полку во втором зале. Нашла трактат на языке, которого не знаю, — попросила Вейрена перевести. Он читал вслух, медленно, и его голос — низкий, гортанный, с вибрацией, от которой дрожали кристаллы — превращал сухой научный текст в поэзию. Я записывала перевод и думала: вот так звучит любовь к знаниям. Не человеческая — драконья. Глубже. Древнее. Терпеливее.
Потом он замолчал и посмотрел на меня, и я поняла, что перестала записывать и просто сидела, слушая. И он улыбнулся — той самой, краем рта — и сказал: «Продолжить?» И я сказала: «Да. С начала.» И он начал сначала. Не потому что я пропустила текст. Потому что я хотела слушать его голос ещё раз.
Он знал. Он всегда знает. Связь аэль. Она — невыносимо, прекрасно, пугающе — прозрачна.»
«Четверг (конечно, четверг). Дождь. Мы сидели на крыльце и смотрели, как вода падает с неба. Он не создал щит. Я не спряталась. Мы мокли. Молча. И это было — правильно. Потому что дождь на Аэн-Тарисе — не просто вода. Это его остров плачет. Не от горя — от радости. Дождь здесь идёт только когда Вейрен счастлив. Он мне рассказал — до серого сна, когда он грустил, остров сох. Когда радовался — шёл дождь.
Дождь идёт каждую неделю.
Каждую неделю — он счастлив.
Каждую неделю — остров плачет от радости.
И я — мокну. И мне — хорошо.»
Тармен привозил новости. Каждые две-три недели он прилетал — длинный, зелёно-бурый, с котом на плече (третьим; популяция котов на Аэн-Тарисе росла с пугающей скоростью). Привозил продукты, письма, книги (мастер Рувен посылал — новые публикации, каталоги, академические журналы; он не забывал). Привозил новости из мира, который продолжал вращаться — без нас, но с нами.