Профессор Таэрин написал вторую монографию. Магистр Элвин получила премию. Оэна нанесла Аэн-Тарис на официальную карту Аэлии — маленький, вытянутый остров в пятом квадранте, с пометкой: «Населён. Хранилище знаний. Посещение — по приглашению.»
По приглашению. Мы не запрещали визиты. Мы просто — не всех приглашали. Остров был маленьким, тихим, приватным. Нашим. И мы — оберегали эту приватность, как Вейрен оберегал щит, как я оберегала редкие пергаменты, — осторожно, нежно, без фанатизма, но с твёрдостью.
Мама приехала. Дважды. Первый раз — с корзиной (три банки варенья, зелье от простуды, тёплые носки, шерстяной свитер для Вейрена, который она связала сама, тёмно-синий, «под цвет чешуи»). Осмотрела кухню. Одобрила. Попробовала мой суп. Промолчала (что значило — прогресс, но не победа). Провела три дня. Научила меня печь хлеб (простой, на дрожжах, в каменном очаге). Научила Вейрена подметать (он не понимал — зачем, если пыль не накапливается; магия; но мама настояла: «Порядок — не отсутствие пыли. Порядок — ритуал. Подметай.» И он — подметал).
Второй раз — с отцом. Папа. Мой папа, тихий, молчаливый, с серебристой бородой и руками садовника. Он приехал, осмотрел дом, осмотрел Вейрена, осмотрел яблони (профессионально — потрогал кору, проверил листья, покачал головой). Потом сказал — первое и единственное за весь визит:
— Хорошие яблони. Им нужна обрезка.
И провёл два дня, обрезая яблони. С Вейреном. Молча. Двое мужчин (или мужчина и дракон), которые не умеют в слова, — подрезали ветки, убирали сухостой, формировали крону. Не разговаривая. Не обсуждая. Просто — работая рядом.
Папа уехал. На прощание пожал Вейрену руку. Крепко. Долго. Без слов.
Вейрен стоял на краю площадки и смотрел, как маленький корабль (папа не летал — боялся высоты; смешно для человека, живущего на плавающем острове) уносил моих родителей вдаль.
— Он хороший, — сказал Вейрен. Тем же тоном, которым сказал о маме.
— Да.
— Он молчит, как дракон.
— Он — садовник. Садовники молчат.
— Садовники и драконы, — задумчиво произнёс Вейрен. — Может, у нас больше общего, чем кажется.
Я засмеялась. (Двадцать третий. Он считал. Я уже не спрашивала — знала.)
Дни шли. Недели. Месяцы. Наша книга заполнялась — страница за страницей, запись за записью. Его золотыми чернилами и моими синими. Его наблюдениями и моими размышлениями. Его деталями и моими чувствами.
И пустые страницы — впереди. Много. Десятки. Сотни. Потому что наша книга — не дневник ожидания. Наша книга — дневник жизни. И жизнь — продолжается.
Каждый день. Каждый четверг. Каждый рассвет. Каждый закат. Каждая кружка мятного чая. Каждый несъедобный суп (который становился всё менее несъедобным). Каждое мурчание по ночам (которое он по-прежнему отрицал). Каждая песня на крыльце. Каждый полёт над облаками. Каждый дождь, под которым мы стояли вместе.