— Что со Смоленском? — спросил он.
— Пока держится. Но если не удержать — немцы выйдут на оперативный простор. Дальше — Вязьма, Можайск, Москва. Понимаете, что это значит?
Все понимали.
— Задача на сегодня: подготовить машины к перелёту. Учебные вылеты отменяются. Всем отдыхать. Завтра — трудный день.
Когда Скиф вышел из штаба, солнце уже поднялось над лесом. Аэродром жил обычной жизнью: техники возились у машин, заправщики тянули шланги, из столовой пахло кашей. Но теперь над этой обыденностью висело незримое напряжение. Все знали: скоро они уйдут. И неизвестно, вернутся ли.
В санчасть он зашёл после обеда.
Лида была одна в перевязочной — раскладывала бинты по стерильным коробкам. Увидев Скифа, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри.
— Вы сегодня рано. Ещё и боя не было.
— Боя не будет. Завтра перебазирование.
Улыбка погасла.
— Куда?
— Под Вязьму. Смоленское направление.
— Это далеко?
— Далеко. Полк перелетит завтра. Госпиталь — следом, на машинах. Ты, наверное, поедешь с ранеными.
Лида опустила руки. Секунду она молчала, потом спросила тихо:
— А Саша? О нём ничего не слышно?
Скиф покачал головой.
— Пока нет. Но я оставлю запрос в штабе. Если будут новости — их перешлют в Вязьму. Я лично проверю.
— Спасибо.
Она снова улыбнулась, но теперь улыбка была другой — грустной, прощальной. Скиф вдруг понял: она прощается не с ним. Она прощается с Могилёвом. С местом, где она ждала Сашу. Где каждый угол напоминал о нём.
— Я пойду, — сказал он. — Дела.
— Идите. И… товарищ старший лейтенант.
— Да?
— Берегите себя. Вы всем нужны.
Он не ответил. Просто кивнул и вышел.
На крыльце он остановился. Ему хотелось сказать ей что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что она запомнит. Но он не знал, что именно. Все слова казались ненужными.
Сзади скрипнула дверь. Лида вышла на крыльцо и встала рядом.
— Вы ещё здесь? — спросила она.
— Ухожу.
— Знаете… — она запнулась. — Я рада, что познакомилась с вами. Вы хороший человек. И хороший командир.
— Спасибо.
— И ещё… — она вдруг шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то понять, легко поцеловала его в щёку. — Это на удачу. Возвращайтесь.
Он стоял, ошеломлённый. Щека горела. Лида уже отступила на шаг, и в её серых глазах он прочёл: это был не жест любви. Это был жест дружбы. Сестринский. Последний.
— Я вернусь, — сказал он хрипло. — И вы… берегите себя.
— Я постараюсь. У меня есть ради кого.
Она улыбнулась — и в этой улыбке снова был Саша. Её Саша. Которого она ждала. Которому была верна до конца.
Скиф развернулся и зашагал прочь. Он не оглядывался. Не потому, что не хотел. Просто знал: так правильно.