Несвоевременное воспоминание о муже не обеспокоило Ундину: она была даже благодарна Раймону за некий ореол превосходства, который соотечественники явно ощущали вокруг нее. Дело было не только в ее титуле и «положении», но и в опыте, который она приобрела благодаря им, что давало ей преимущество в этой разношерстной шумной компании. Она изучила то, о чем они даже не задумывались: оттенки поведения, словесные обороты, различные тонкости манер, – какими бы свободными и раскованными она их ни считала, как бы ни завидовала им, она ни за что не согласилась бы вернуться к ним и стать такой же, как они, утратив полученные знания.
Моффат не упоминал о своем визите в Сан-Дезер, но когда компания собралась на террасе за кофе и ликерами, он наклонился к Ундине и тихо спросил:
– Как там мои гобелены?
Она ответила в той же манере:
– Вам не следовало позволять Фляйшхауэру писать то письмо. Мой муж в ярости.
Он искренне удивился.
– Почему? Разве я недостаточно предложил?
– Он в ярости оттого, что за них вообще что-то предложили. Я думала, когда он узнает, сколько они стоят, то, может быть, соблазнится; но он бы предпочел, чтобы я умерла с голоду, лишь бы не расставаться с табакерками деда.
– Что ж, теперь он знает, сколько стоят гобелены. Я предложил больше, чем советовал Фляйшхауэр.
– Да, но вы слишком поторопились.
– У меня нет выбора; на следующей неделе я уезжаю.
Ее глаза затуманились разочарованием.
– О, зачем? Я надеялась, вы останетесь.
Они обменялись неуверенными взглядами; он прибавил тише:
– Даже если бы остался, вряд ли мы бы с вами виделись.
– Почему? Почему бы вам не навещать меня? Я всегда хотела, чтобы мы были друзьями.
Он пришел на следующий день и застал в ее гостиной двух дам, которых она представила как своих невесток. Дамы надолго задержались, чопорно попивая чай и обмениваясь тихими замечаниями, пока Ундина говорила с Моффатом; когда же они ушли, едва заметно кивнув ему, Ундина воскликнула:
– Вот видите, как они все следят за мной!
Она принялась подробно расписывать первые месяцы замужней жизни, на самом деле совершенно непохожие на ее нынешнюю свободу. Таким образом ей удалось без преувеличения выставить себя пленницей положения, которое Моффат едва ли мог вообразить, и, слушая ее, он багровел от волнения.
– Нет, ну какая низость… Какая низость… – периодически вставлял он.
– Конечно, сейчас я чаще выхожу, – заключила она. – Я хочу видеть своих друзей – мне нет дела до того, что он скажет.
– А что онможет сказать?
– О, он презирает американцев, как и все они.
– Что ж, по крайней мере, мы можем сидеть здесь и наслаждаться закусками.