Она больше не питала надежд, что отцу вновь повезет на Уолл-стрит. Судя по письмам миссис Спрэгг, дни его крупных побед миновали; он потерпел поражение в схватке с неравными силами. Останься он в Апексе, на волне очередного периода процветания города мистер Спрэгг мог бы вновь стать богатым, но мощные волны успеха в Нью-Йорке не поддержали, а утопили его, и вражда Ролливера была словно длань, протянутая, чтобы в любой момент толкнуть его еще ниже. В лучшем случае стойкость мистера Спрэгга поможет ему удержаться на том уровне, на котором он оставался сейчас, и хотя они с женой стали жить еще скромнее, Ундина понимала, что их самоотречение не расширит ее возможностей. Она без зазрения совести принимала уменьшившееся содержание: терпеть лишения ради потомства – врожденная черта любого родителя. Но несмотря на эти убеждения, она чувствовала сентиментальную жалость. Даже помимо всех эгоистичных мотивов, она хотела бы, чтобы они жили лучше – просто ради себя самих. Их личные нужды были жалкими и ограниченными, но если бы их состояние улучшилось, они смогли бы дать ей то, чего она хочет, и оттого стали бы счастливыми.
Моффат оставался в Париже, но стал все чаще заговаривать об отъезде, и Ундина предвидела, что каким бы сильным ни было ее притяжение, вскоре более сильные влияния разорвут связь между ними. Она знала, что ему с ней интересно и весело, его тщеславию льстит быть увиденным с нею и слышать слухи, которые ходят о них, но он более, чем кто-либо из ее знакомых, производил впечатление человека, вознесшегося над жизнью, управляющего ею и способного без какой бы то ни было слабости или сомнения выбирать, на какой зов откликнуться. Услышав зов бизнеса – любого из опасных дел, с которыми он обращался подобно заклинателю змей, который размахивает смертоносными рептилиями у себя над головой, – он, несомненно, стряхнет ее с себя, как опавший лист.
Тревога лишь придавала ее удовольствиям остроты, подчеркивая контраст между оживленными веселыми часами в Париже и пустыми месяцами в Сан-Дезер. Хотя она едва ли понимала, что делает Моффата таким, какой он есть, результат был для нее очевиден. Он жил именно так, как на его месте жила бы она. Некоторые из его развлечений были недоступны ее пониманию, но даже они притягивали ее, поскольку на них требовались деньги. Когда Ундина водила его посмотреть на какую-нибудь малодоступную картину или оценить сокровища знаменитого антиквара, она иногда замечала, что эти вещи завораживают его, а прикосновение к редким материалам – бронзе, мрамору или бархату, тронутым годами, – возбуждало в нем те же чувства, что некогда ее красота. Но в следующую минуту он уже смеялся над какой-нибудь вульгарной шуткой или читал длинную телеграмму, которую ему передавали при входе в «Нуво-Люкс», куда они возвращались выпить чаю, и чувства эстета запирались в отдельной секции огромного стального сейфа его разума.