Они рассмеялись и вернулись к прежним темам. Она убеждала его отложить плавание. У них найдется множество совместных дел: прогулки, осмотр достопримечательностей, и, быть может, она покажет ему какие-нибудь частные коллекции, которых он еще не видел и которые трудно увидеть без особого приглашения. Это сразу привлекло его внимание, и, перечислив пару-тройку собраний, которые он уже посмотрел, она нашла одно, к которому он не получил доступа, но очень хотел бы увидеть.
– Там есть картина Энгра, ради которой я приехал, но мне сказали, можно даже не пытаться.
– О, я с легкостью это устрою: герцог – дядя Раймона. – Эти слова доставили ей странное удовлетворение – как будто она втайне мстит мужу. – Но на этой неделе он в деревне, – продолжала она, – и никому, даже членам семьи, не дозволено подходить к картинам, когда он в отъезде. Конечно, его собрание работ Энгра – лучшее во Франции.
Она бойко выдала это суждение, хотя год назад даже не слышала об этом художнике и даже теперь не помнила, был ли он одним из старинных мастеров или новой знаменитостью, чьи имена никто не успевал выучить.
Моффат отложил отплытие, при содействии Ундины посмотрел Энгра в коллекции герцога и сопровождал ее в различные частные галереи, закрытые для чужаков. Она никогда не обращала внимания на подобные возможности, но теперь, когда могла использовать их для собственной выгоды, поразительно быстро научилась получать сведения, откапывать редкости и добиваться разрешения взглянуть на потаенные сокровища. Она даже усвоила столько специальных терминов, сколько нужно красивой женщине, чтобы произвести впечатление ценительницы искусств; и Моффат вновь отложил отъезд.
Они виделись почти каждый день, ибо Ундина продолжала поступать, как ей угодно, а Раймон не выказывал ни удивления, ни неодобрения. Когда их приглашали на семейные обеды, она обычно в последний момент находила оправдание для отказа, ссылаясь на головную боль, затем звонила Индиане или Берте Шэллум и устраивала небольшую вечеринку в «Нуво-Люксе»; или же принимала приглашения, которые хотела принять, и не говорила мужу, куда идет.
В пучине роскошных удовольствий она утратила даже то скудное здравомыслие, которое привила ей дисциплинированная жизнь в Сан-Дезер. В обществе тех, у кого было все, чему она завидовала, она всегда обретала веру в свою способность лишь протянуть руку и получить желаемое, и к ней острее вернулся неутоленный голод и обиды ранних дней на Вест-Энд-авеню. Теперь она гораздо лучше знала, чего хочет, и была куда более достойна всего этого!