Он считал, что содержания Ундины вкупе с его собственным скромным доходом хватит на их нужды. Сам он довольствовался малым и всегда жил по средствам, однако ежедневные запросы жены наряду с периодическими вспышками расточительства спутали все его расчеты, и денег им уже всерьез не хватало.
Если бы перед свадьбой кто-то предрек, что ему трудно будет сообщить об этом Ундине, он бы посмеялся, да и в первые дни совместной жизни казалось, что финансовые вопросы не будут их беспокоить. Но с тех пор он многое узнал о супружестве и теперь понимал, что презрение к денежным вопросам порой означает не желание жить без денег, а лишь слепую уверенность в том, что они откуда-нибудь да появятся. Если Ундина, словно полевая лилия, ни о чем не волновалась, то вовсе не потому, что запросы ее были так же скромны, как у цветка; просто она полагала, что о ней будут заботиться те, кто удостоился чести помочь ей соединять в себе беззаботность растения с элегантностью царицы Савской.
В ответ на первое тревожное замечание Ральфа она заверила его, что «не намерена волноваться»; причем, судя по ее тону, волноваться за нее было его обязанностью. Разумеется, он хотел оградить ее и от этой, и от любой другой беды; он также хотел – особенно сильно после того, как эта тема была еще пару раз затронута в их разговорах, – оградить себя от опасности осуждать ту, кого он по-прежнему обожал. Повинуясь необходимости сдерживать свои искренние порывы, он молчал остаток пути, а когда после ужина Ундина вновь пожаловалась на головную боль, отпустил ее в спальню, а сам отправился бродить по тускло освещенным улицам, снова обдумывая свои проблемы.
Они продолжали давить на него после наступления темноты, когда Сиену оживило пронзительное многообразие звуков, которое пробивается летними ночами сквозь каждую трещину в камне старых итальянских городов. Затем взошла луна, очертив ландшафт древних земель, и Ральф, прислонившись к старому кирпичному парапету, наблюдая, как вдали, среди темных массивов, проступают серебристо-синие тени, ощутил успокоение. Под влиянием глубоко тронувшей его красоты он впервые спросил себя, не сумеет ли он сотворить нечто определенное и устойчивое из этих легких, преходящих вибраций, пусть даже движущей силой созидания станут столь унылые, примитивные треволнения, что мучили его теперь. Если бы он только мог прямо сейчас, не сходя с места, как-нибудь использовать богатство, накопленное за прошедшие месяцы, так, чтобы положить деньги в карман и успокоить великое смятение в душе!
– Я буду писать… Я буду писать, вот к чему все это, должно быть, ведет, – сказал он себе, смутно нащупав решение, которое поможет ему подольше удержаться от падения в бездну разочарования.