Она продолжала всхлипывать, словно не слыша, а он ждал, пока пройдет этот приступ возбуждения. Не желая говорить общепринятых в данном случае фраз, он хотел бы сжать ее в объятиях и выразить всю глубину своих чувств в долгом поцелуе.
Вдруг она выпрямилась и в отчаянии повернулась к нему.
– Что ты так на меня уставился, во имя всего святого? Любому ясно, в чем дело!
Он содрогнулся от тона Ундины, но ухитрился завладеть ее рукой. Они замерли в тишине, глядя друг другу в глаза.
– Ты правда так расстроена? – наконец начал он, прекрасно сознавая, сколь невыразителен его голос.
– Расстроена? Расстроена?.. Я… я… – Она отдернула руку и снова зарыдала.
– Но Ундина, дорогая… Со временем ты почувствуешь себя иначе, я знаю!
– Иначе? Иначе? Когда? Через год? Этозаймет год – целый год жизни! Какая мне разница, как я буду чувствовать себя через год?
Холодность ее тона пронзила его. Это не просто нервная реакция; это твердая, взвешенная обида. Ральф бросился на поиски оправданий, смягчающих обстоятельств – чего угодно, лишь бы вернуть ей немного тепла!
– Кто знает? В конце концов, может, это ошибка.
Ее лицо не засияло в ответ. Она устало отвернулась.
– Милая, ты не думаешь, что могла ошибиться?
– Ошибиться? Как, по-твоему, я могла ошибиться?
Даже в эту минуту смятения его поразила ее ледяная уверенность. Откуда она могла знать наверняка?
– То есть ты спрашивала… Советовалась…
От иронии происходящего ему сдавило горло. Такие же слова он мог бы произнести в какой-нибудь неприятной тайной беседе – но ведь он говорил с собственной женой!
Она мрачно ответила:
– Я знаю, что не ошиблась.
Вновь последовала долгая пауза. Ундина лежала неподвижно, закрыв глаза, и только нервно постукивала пальцами по подлокотнику. Ральф сжимал ее холодную ладонь, через которую постепенно впитывал влияние мыслей, крутившихся у жены в голове: чувства подступающей болезни, тревоги, расходов и в целом ненужного беспорядка в жизни. Они приводили его в оцепенение.
– Значит, это все, что ты чувствуешь? – наконец спросил он не без горечи, будто стараясь отгородиться от собственных – таких же – мыслей. Он встал и отошел. – Только это? – повторил он.
– Ну а что еще, по-твоему, я должна чувствовать? Если хочешь знать, меня ужасно тошнит. – Рыдания вновь сотрясли ее тело.
– Дорогая моя бедняжка… Бедная девочка… Мне так жаль – очень жаль!
Его бессмысленные причитания действовали ей на нервы. Он понял это, когда по ее телу пробежала дрожь – словно легкая рябь на спокойной воде, предвещавшая порыв ветра. Она вскочила и накинулась на него.