Любая новая забава быстро развеивала дурное настроение Ундины, и вскоре она вновь безмятежно наслаждалась Парижем. Шэллумы были во главе группы единомышленников, и в те часы, что дамы позволяли себе не тратить на модисток, рестораны сотрясались от их смеха, а предместья – от визга моторов. Ван Деген, отложивший возвращение домой, нередко принимал участие в этих развлечениях, но Ральф рассчитывал, что влияние Нью-Йорка отдалит его от Ундины. Он учился влиять на нее посредством ее социальных инстинктов, тогда как раньше пытался взывать к иным качествам.

Хуже всего было, когда он пошел проведать Клэр Ван Деген; накануне отъезда та умоляла его прийти к ней в отель. Она показалась ему менее беспокойной и шумной, чем обычно, а глаза ее напомнили ему о тех днях, когда она не выходила у него из головы. Визит прошел без неуместных воспоминаний о прошлом, но, когда он собрался уходить, она удивила его, сказав:

– Не дай Питеру выставить твою жену глупой гусыней.

Ральф покраснел, но засмеялся.

– О, Ундина прекрасно умеет постоять за себя, даже с таким соблазнителем, как Питер.

Миссис Ван Деген с улыбкой посмотрела на браслеты на своем тонком смуглом запястье.

– Если речь об обольщении – да. Но он неутомим, когда дело доходит до развлечений, а Ундина их обожает.

Ральф не ответил, но и раздражения не выказал. Только взял ее за руку и поцеловал на прощание; она отвернулась, не произнеся ни слова.

Приближался день отъезда, и Ундина была так поглощена туалетами, что почти не думала о развлечениях. С утра и поздно вечером она уединялась с портными и упаковщиками – даже опытной Селесте не доверялись все новые сокровища, – и Ральф, проклиная свою слабость, – почему он не ограничил ее? – искал утешения в музеях и галереях.

Он никак не мог донести до нее серьезность новых долгов, хотя знал, что она прекрасно понимает ценность денег. Она научилась торговаться, сбивать цену, уходить от оплаты, одерживать победу над мелкими торговцами и склонять крупных идти на уступки – но, как казалось Ральфу, не для того, чтобы ограничить траты, а лишь за тем, чтобы растянуть удовольствие от трат. Эта ее черта причиняла ему боль. Он попытался насмешками отучить ее от этого. Однажды сказал, что у нее рука скупца, и в качестве доказательства показал, что пальцы, пусть и мягкие, не гнутся назад, а розовая ладонь не желает раскрываться. Но она резко возразила, что в этом нет ничего удивительного: со дня свадьбы она только и слышит, что об экономии; на это ему нечего было ответить. Торговцы продолжали осаждать их квартиру, и Ральф, нередко возвращаясь поздно вечером, вынужден был обходить острые углы матовых черных коробок и шатающиеся пирамиды картона, постоянно расшаркиваться со шляпницами или скрываться от стройных, окутанных сладким, пряно-древесным ароматом продавщиц. Он не сумел бы назвать нужды, которые удовлетворяли эти посетительницы, но очередное появление в их рядах господина со светлой бородой дало ему почву для новых страхов. Ундина заверила его, что отказалась от мысли подобрать новую оправу для украшений, и их давно пора было вернуть; однако когда он начал расспрашивать, она упомянула задержки и «мелкие неприятности», и вообще во всем виноват он: не думает же он, что она покупает украшения «для удовольствия», ведь ей прекрасно известно, что платить нечем!