– Вам есть что надеть на голову? Эта кружевная штука сойдет? Ну тогда идемте. – Он протолкнул ее через вращающиеся двери и уже на улице, смеясь, добавил: – Вы ведь не боитесь, что вас увидят со мной? В это время бояться нечего – Ральф все еще болтается в метро.
Стояли безумно холодные зимние сумерки. Пока они мчались по Центральному парку и разгонялись перед полетом на север по погружавшемуся в темноту бульвару, Ундина чувствовала прилив той особенной радости, что охватывает все тело, смывает все сомнения и заставляет память замолчать. Сомнения и правда были несерьезные, но Ральф не любил, когда она проводила слишком много времени с Ван Дегеном, а она привыкла добиваться своего, поднимая при этом как можно меньше «шума». Более того, она понимала, что не стоит выглядеть слишком доступной в глазах мужчины вроде Питера. Ее нетерпеливое желание удовольствий удерживалось инстинктивной привычкой выжидать и осторожничать, напоминавшей терпеливое мастерство, с которым ее отец избавлялся от «плохой» недвижимости в годы борьбы за чистую воду. Но порой юность брала верх – она не могла всегда противиться удовольствию. К тому же Ундине казалось забавным, что о ней «говорили» в одной связке с Питером Ван Дегеном, известным тем, что его не интересовали «приличные женщины». Ей нравилось думать, что она оказывает на такого мужчину хорошее влияние; это делало ее благородной в собственных глазах.
Однако пока авто летело сквозь ледяные сумерки, вслед летели и всяческие треволнения. Ундина никак не могла избавиться от мыслей о бесполезном бальном платье – символе очередных стесняющих расходов, о которых она не смела рассказать Ральфу. Ван Деген услышал ее вздох и наклонился, снизив скорость.
– В чем дело? Что-то не так?
Его тон вдруг навел ее на мысль, что она может ему довериться, и хотя для начала она шепотом сообщила, что все хорошо, в ее голосе прозвучал явный намек на желание не уходить от этой темы. Невероятная обходительность Ван Дегена подтвердила ее правоту и доказала: она не зря следует собственному инстинкту, вместо того чтобы внимать советам здравомыслия. До сих пор она ни разу не заходила дальше смутных намеков на материальные «стеснения» – хотя, казалось бы, как можно их скрыть, коль скоро живешь на Вест-Энд-авеню! Но теперь, когда он вырвал у нее признание в серьезной обеспокоенности положением дел, она почувствовала, что к бедняге Питеру в целом относятся несправедливо. Он не слишком безрассуден, но и не слишком осторожен (хотя поговаривали, что он «не склонен к широким жестам»); Ван Деген лишь по-братски посмеялся над терзавшими ее мыслями о бальном платье, заверил, что лично устроит ей бал, лишь бы увидеть ее в этом наряде, и добавил: