Пока ждём, дети понемногу выходят из укрытий. Альма раздаёт воду и хлеб, позволяя каждому взять самому. Я осматриваю серые линии, не касаясь без разрешения. У большинства прожилки бледные; огонь ослаблен, но дыхание ровное, сердца работают. Их можно лечить. Эта мысль становится опорой, которой здесь не хватало с первой бирки.
Эда появляется в дверях через двадцать минут. На ней рабочий платок и чужой плащ поверх домашнего платья. Она спускается так быстро, что солдат едва за ней поспевает, но у входа в зал останавливается.
— Какой номер? — спрашивает она у меня, не глядя на детей.
Я показываю бирку Ш-19 возле крайней кровати. Мальчик сидит за шкафом и следит за ней через щель. Он старше ребёнка, которого Эда помнит, выше и худее. На шее у него висит половинка деревянной птицы.
Эда узнаёт игрушку. Пальцы поднимаются к губам, но она не бросается к сыну. Снимает плащ, складывает на пол и садится в нескольких шагах от шкафа.
— Ивен всегда сердился, когда я пела слишком громко, — говорит она в пространство между ними. Голос дрожит на первом слове, затем становится ровнее. — Поэтому попробую тихо.
Она начинает колыбельную. Я слышала её в родильном доме: простая песня про синицу, которая прячет солнце под крылом. На второй строке мальчик перестаёт теребить бирку. На третьей приподнимает голову.
Эда не тянется к нему. Поёт дальше, хотя на середине забывает слово. Тогда мальчик едва слышно подсказывает окончание строки.
Она запинается, улыбается сквозь слёзы и повторяет правильно. Ивен выходит из-за шкафа на один шаг.
— Мама пела иначе, — говорит он настороженно.
— Я и есть мама. Просто три года не тренировалась, — отвечает Эда и кладёт ладони на колени, чтобы он видел: она не схватит его без разрешения. — Подойдёшь сам, когда захочешь.
Мальчик смотрит на её лицо, на деревянную птицу у себя на груди и наконец касается пальцами края её рукава. Эда закрывает глаза на секунду, но остаётся неподвижной. Только когда Ивен сам наклоняется к ней, она осторожно обнимает его.
Остальные дети следят за ними. Девочка Ш-32 спрашивает, придут ли и за ней. Я обещаю найти семьи по книгам и памяти Брины. Если семья не найдётся, она всё равно больше не останется номером.
Рейн переносит футляр с клинком на дальнюю скамью, освобождая проход. Мальчик лет девяти замечает металлическую застёжку и резко отступает.
— Уберите его.
Аларик сразу подходит к футляру, но ребёнок показывает не на весь клинок, а на серый камень, видимый через узкую щель в крышке.
— Его приносили сюда, — говорит мальчик. Он закрывает ладонью собственную бирку, словно боится, что номер снова используют. — После нас он становился ярким. Его называли генеральским.