Витя. Я нахожу его взглядом: дальний угол, у стойки с перчатками. Крупный, за сотню, покатые борцовские плечи, тяжёлые руки. Мы пересекались на региональных, два года назад. Он дошёл до полуфинала, я до финала, но в разных весовых. В ринге не сходились.

— Это справедливо, — говорю я.

Она моргает. От неожиданности — её система настроена на конфликт: бросить провокацию — получить отпор — эскалировать. Согласие ломает цикл, и на мгновение она зависает, не зная, куда деть энергию, уже разогнанную для ответного удара. Пальцы сжимаются и разжимаются — бессознательно, ритмично, как будто она мнёт что-то невидимое.

Я разворачиваюсь и иду к рингу.

Витя стоит у канатов, разминая плечо круговыми движениями. Когда я подхожу, он смотрит на меня оценивающе — я выше на голову, шире в плечах, и он инстинктивно смещает вес на заднюю ногу, чуть увеличивая дистанцию. Рефлекс бойца. Хороший рефлекс.

— Витя, — говорю я. — Мы пересекались на региональных. Я Марат. Как смотришь на лёгкий спарринг? Без жёсткого контакта. Мне нужно показать залу, как я работаю.

Формулирую осознанно: «показать залу», а не «доказать». «Как я работаю», а не «на что способен». Разница — в давлении, которое фраза оказывает на собеседника. Я стараюсь, чтобы давления было ноль.

Витя оглядывается на своего тренера — плотный лысый мужик с перебитым носом и умными глазами. Тренер хмурится, подходит, наклоняется к уху. Я не слышу слов, но по движению губ читаю свою фамилию — «Вознесенский» — и наблюдаю, как меняется лицо Вити. Брови ползут вверх. Нижняя губа чуть выдвигается — оценивающий прищур. И потом — медленно, как свет в окне — по его лицу расползается предвкушение. Он не испугался. Он загорелся. Это хороший знак: бойцы, которые загораются от сильного противника, — интересные бойцы.

— Ну давай, — говорит Витя, и в его голосе нет ни тени напряжения — чистый спортивный азарт. — Покажем залу.

Бинты. Мне нужно затейпировать руки, а своих бинтов я не взял. Не предусмотрел. Ошибка.

Я оглядываюсь. Мотки лежат на скамейке у груш, рядом с Риной.

Она стоит, скрестив руки, и наблюдает за нашим разговором с выражением, которое пытается быть безразличным и с треском проваливается: её тело развёрнуто к нам, вес смещён на переднюю ногу, голова чуть наклонена.

Я подхожу. Беру моток. Разматываю край. И протягиваю ей.

Секунда. Две. Три. Четыре. На пятой она переводит взгляд с бинта на моё лицо, и в её глазах — чистый, концентрированный зелёный яд.

— Поможешь?

Тишина — длинная, тяжёлая, как перед грозой. За эти несколько секунд на её лице проходит целый спектр: шок — брови взлетают, рот приоткрывается. Возмущение — брови обрушиваются вниз, ноздри расширяются. Подозрение — глаза сужаются, голова отклоняется назад, будто я попытался её ударить. И в самом конце — быстро, как тень от птицы — что-то, чему я не нахожу названия в своём каталоге. Что-то тёплое и растерянное, мелькнувшее и погасшее раньше, чем я успеваю классифицировать.