Я обрабатываю. Раскладываю, привычно, как разбираю на части механизм.
Обвинение во флирте — ложное, я не флиртовал. Но она прочитала улыбку именно так. Значит, в её картине мира мужская приветливость по отношению к женщине равна сексуальному интересу. Это говорит не обо мне — это говорит о мужчинах, на основании которых она делала выводы.
Второй слой: «не было больших ожиданий». Она вынесла мне приговор до суда. Я не выгляжу как боец — по её стандартам. Потому что улыбаюсь, ношу очки, не хамлю. В её системе координат боец — это грубость и видимая опасность. Всё остальное — слабость.
На ринге раздаётся гогот. Крупный парень, которого я отметил при сканировании зала — сто восемьдесят пять, около девяноста, рыхлая стойка, самоуверенность на десять из десяти при технике на три — развалился на канатах и ржёт.
Рина переключается мгновенно. Щелчок рубильника — секунду назад она была направлена на меня, а теперь развёрнута к рингу, и в её голосе новая нота: низкая, вибрирующая. Не просто злость — удовольствие от злости.
— Костян, — она произносит его имя как диагноз, — я бы на твоём месте не выёбывалась. Ожиданий на твой счёт у меня не было в принципе. То, что тебя вообще выпускают на ринг — просто недоразумение. Ты этого не достоин.
Костян. Я фиксирую имя. Каждое её слово — прицельное, и она бьёт не по самолюбию, а по идентичности: не «ты плохо дерёшься», а «ты не достоин ринга». Для бойца — разница между пощёчиной и ножом.
Костян открывает рот, но она уже отвернулась. И в этот момент я замечаю, как её плечи опускаются — на миллиметр, не больше. Микродвижение, которое она сама, вероятно, не осознаёт. Усталость. Не физическая — как будто она устала от необходимости быть такой. От жизни в режиме боя, где невозможно снять перчатки даже для того, чтобы почесать нос.
Я фиксирую. Откладываю.
— Дело в этом? — спрашиваю я. Ровно, без нажима. — Ты думаешь, мне нет места на ринге?
Она поворачивается медленно. Смотрит на меня, и её взгляд — это рентген, послойный, методичный, от мышц до намерений. Я выдерживаю. Мне проще, чем многим, выдерживать прямой взгляд, потому что я не считываю из него того, что считывают другие, — всех этих мерцающих, зыбких вещей, которые нормальные люди улавливают интуитивно, а я вычисляю по контексту, вручную, по одной.
— Я не видела тебя в деле, — говорит она, и голос чуть тише, чуть ровнее. Злость осела, и из-под неё проступило что-то другое — что-то, что она, вероятно, назвала бы здравым смыслом. — Вон Витю видела. Он хорош. Правда, только на ринге и пока не открывает рот. А тебя — не видела.