— Я буду держать лапу здесь, — я фиксирую руку у своей груди. — Тебе придётся сделать полный шаг вперёд, чтобы достать.
— Вижу.
— Серия: джеб, кросс, левый хук.
— Вознесенский, я знаю серию.
— Знаешь. Но мне нужно, чтобы ты сделала шаг.
Она стискивает зубы. Бинты на её костяшках уже потемнели от пота.
— Какой ещё шаг? Я за тренировку делаю тысячу шагов.
— Этот будет другим.
— Почему?
— Потому что он сократит дистанцию между нами до сорока сантиметров.
В зале повисает тишина. Кондиционер гудит, температура на дисплее — двадцать шесть градусов, но воздух вокруг нас уплотняется, становится тяжёлым и влажным, словно мы стоим в эпицентре собирающейся грозы.
Она бросает серию. Джеб. Кросс. Левый хук.
Технически — чисто. Но шаг снова обрывается. Она тормозит своё тело в пятидесяти сантиметрах от меня, словно натыкается на невидимую высоковольтную стену. Оставшиеся десять сантиметров она добирает опасным, смазанным наклоном корпуса. Хук теряет треть мощности и лишь вскользь мажет по лапе.
— Ещё раз.
Удар.
Пятьдесят сантиметров. Наклон. Скольжение. Её тело саботирует приказ раньше, чем мозг успевает это осознать.
— Ещё.
Снова. То же самое. Блок. Остановка.
— Марина.
— Что?
— Ты не доходишь.
— Я бью нормально!
— Ты бьёшь на восемьдесят процентов своих возможностей. Тебе не хватает десяти сантиметров. Одного жалкого полушага.
— Десять сантиметров ничего не решают, — она тяжело дышит, её грудная клетка и плоский, влажный от пота живот ходят ходуном.
— Они решают всё. В реальном бою это разница между чистым нокаутом и грязным клинчем, в котором тебя сомнут.
Её глаза сужаются.
— Знаю, — цедит она сквозь зубы.
— Знаешь. Но не хочешь исправлять.
— Я не хочу? — зелень в её глазах вдруг густеет, превращаясь в тёмный, ядовитый омут. Голос падает в низкую, почти рычащую вибрацию, от которой у меня по коже бежит холодок. — Ты правда думаешь, что я боюсь подойти ближе?
— Я думаю, что твоё тело боится. Твоя голова — нет.
— Моё тело делает ровно то, что я ему приказываю!
— Нет. Твоё тело делает то, чему его научили. И учила его не ты.
Она застывает.
Прямо посреди замаха, с поднятой рукой, с крепко сжатым кулаком. Она замирает так тотально, так жутко, что пропадает даже её вечный нервный тремор в пальцах.
Сигнал тревоги воет в моей голове. Я не должен был этого говорить. Я пересёк границу, вышел за рамки углов и градусов. Это был прямой, несанкционированный удар в то место, которое обороняет вся её агрессия.
Она размыкает губы очень медленно.
— Тебе бы диссертацию писать, а не людей тренировать, — слова падают тяжело, как куски свинца. — Складно у тебя выходит. «Тело научили, голова не знает». Красиво. Ты ведь всё это в свой блокнотик запишешь, да, Вознесенский?