— Марина...
— Только ты забыл одну вещь.
Она шагает ко мне.
Не на десять сантиметров. Она делает один полный, тяжёлый шаг, вбивая кроссовок в линолеум, и врезается в моё личное пространство так резко, что воздух выбивает из лёгких. Расстояние сокращается до тридцати сантиметров.
Её лицо оказывается так непростительно близко, что я вижу мелкие, влажные крапинки пота на её висках и то, как быстро бьётся пульс на её шее.
— Я не уравнение, — шипит она, глядя на меня снизу вверх, и в её глазах плещется чистая, неразбавленная ярость. — И не паттерн. И не ввод данных в твою грёбаную систему.
Её горячее, рваное дыхание оседает на моей шее. Запах соли, ментоловой мази и резкого цитруса забивает рецепторы, прошивая все фильтры насквозь.
Мои пальцы под лапами немеют. Мышечная память бьёт тревогу, требуя немедленного действия — оттолкнуть, перехватить, разорвать дистанцию. Базовый рефлекс бойца на вход в мёртвую зону. Но зверь на дне блокирует нейронный сигнал. Он не позволяет мне сдвинуться. Ему не хочется её отталкивать. Ему впервые захотелось, чтобы кто-то остался прямо здесь. В радиусе поражения.
Она вошла в эту зону сама. Преодолела свой главный страх ради ярости, ради атаки — но вошла. В этом единственном, отчаянном шаге было больше подлинной информации, чем во всей моей картотеке.
Мой профессиональный протокол требует: при агрессии и нарушении дистанции со стороны клиента — немедленно отступить. Увеличить расстояние. Но мои ноги словно вросли в бетон. Хаос внутри меня замирает, одуревший от её близости. От того, как бесстрашно она бросает вызов тому, кого должна бояться. Он вдыхает её злость и категорически отказывается уступать территорию.
— Ты права, — говорю я. Мой голос звучит пугающе ровно, но внутри, за натянутыми связками, всё гудит от статического электричества. — Моя ошибка.
— Что, прямо так и признаёшь? — она не отстраняется. Ни на сантиметр.
— Да. Я пересёк границу. Не должен был.
Она моргает. Один раз. За эту долгую секунду, пока её ресницы опущены, я делаю глубокий вдох, заталкивая обратно тьму, которая впервые не хочет убивать, а хочет чего-то совершенно иного. Чего-то, чему в моём каталоге просто нет названия.
— Так ведь ты это нарочно сделал, — её голос вдруг теряет лезвие, становится глуше, интимнее. В нём появляется странная, почти гипнотическая хрипотца. — Сказал специально. Чтобы я разозлилась. Чтобы шагнула.
Я смотрю на её приоткрытые губы.
— Нет.
Она смеётся — сухо, коротко.
— Врёшь.
— Нет.
— Значит, ты просто ляпнул лишнее, а оно случайно совпало с тем, что мне нужно было услышать?