Костя стоит у стойки с перчатками. Рядом трутся Лёня и Тимур. Аудитория. Стоит Косте оказаться при зрителях, как в нём тут же включается ущербная программа компенсации собственной ничтожности.
— Заметили, как Медуза прям расцвела на этой неделе? Маратик ей лапки подставляет, Маратик с ней шепчется у мешочка...
Лёня гнусаво хихикает.
— Она наверно думает, раз её тренирует красавчик, она теперь, блядь, принцесса. А на деле Медуза бешеная. Ей дома, по ходу прилетает нормально. По роже видно, что в зубы выпрашивает. И ей, походу, это нравится.
Лёня ржёт, сыто и мерзко запрокинув голову. Тимур отводит глаза в пол.
В первую секунду не происходит ничего. Белый, звенящий вакуум. Слова просто входят в слуховой канал, как абстрактный набор звуков.
А потом чёрная вода поднимается.
Она не накатывает привычным, ленивым приливом, который я могу отследить и остановить. Она бьёт снизу одним кипящим столбом. Прошивает позвоночник, взрывается в основании черепа. Мир по краям заливается мутным багровым светом.
Никакого буфера. Никакого времени на спасительный анализ. Грязные слова — удар по нервам — красная пелена.
Система 2 захлёбывается в этой крови, но из последних сил цепляется за единственное, что ещё может: удержать фасад. Все вычислительные мощности, весь контроль уходит только на то, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул.
Я медленно закрываю блокнот.
Иду к Косте.
Мой шаг мягкий, пружинящий. Плечи расслаблены. На лице — улыбка, которую я собирал годами перед зеркалом. Безупречная. Тёплая. Понимающая. Идеальный фарфор поверх раскалённого, слепого бешенства.
— Костя, — мой голос звучит спокойно, с аккуратными согласными. — Некрасиво обсуждать коллег за глаза. Ты не находишь?
Костя оборачивается. Его грязная ухмылка чуть плывёт — первобытный животный инстинкт предупреждает его, что соотношение масс в пространстве катастрофически изменилось. Но Лёня стоит рядом. Отступать перед зрителями нельзя.
— Да ладно, Марат, чё ты, — тянет он, пытаясь сохранить лицо. — Я ж так, шучу. Юмор. Слышал про такое?
— Слышал, — мягко говорю я.
Моя правая рука плавно поднимается.
Ложится ему на плечо. Дружески. Покровительственно. Мой большой палец ложится на его ключицу, а широкая ладонь тяжело обнимает трапециевидную мышцу.
Я не даю этой команды.
Мой мозг кричит «стоп». Система 2 бьётся в предсмертной истерике. Но мои пальцы, которые совсем недавно фиксировали углы её ударов, неумолимо сжимаются.
Они безошибочно находят добавочный нерв в основании его шеи. И вдавливают его в кость. Анатомически выверенно. Так, как намертво вбито в мою мышечную память на самом тёмном, первобытном дне.