Что-то внутри меня сгибается пополам. Не ломается, не рвётся — сгибается, как полоска металла, которую гнут до предела упругости, и она ещё держит форму, но ещё одно усилие — и деформация станет необратимой.
Часть меня хочет встать с мотоцикла, подойти, снять шлем, взять её лицо в ладони и вытереть слёзы большими пальцами. Эта часть точно знает, как должны лечь мои руки: широко, мягко, так, чтобы ладони закрыли скулы, а пальцы легли за уши, и большие пальцы прошлись по мокрым щекам, собирая соль и дождевую воду, и я даже чувствую фантомным осязанием, какой бы была её кожа — горячей, мокрой, скользкой от слёз и ливня, и как дрогнула бы мышца у рта, и как её ресницы, слипшиеся от воды, моргнули бы на моих пальцах.
Другая часть не двигается. Разумная. Она знает, что я не должен был этого видеть. Марина вышла на улицу, чтобы быть невидимой, и лучшее, что я могу для неё сделать, — это позволить ей быть невидимой.
Не двигаюсь.
Дождь усиливается. Потоки бегут по асфальту, ливневая канализация захлёбывается, и у бордюра растёт лужа, мутная, рыжая от глины. Гром бьёт ближе, резче, и вспышка молнии на мгновение выбеливает весь мир, и в этой вспышке я вижу её лицо: мокрое, чистое, без брони, без масок, без оскала. Просто лицо двадцатилетней девушки. Уставшей девушки.
Из кустов у забора вываливается что-то чёрное и маленькое.
Мокрый комок перебирает лапами по луже, поскальзывается, встаёт. Щенок. Совсем маленький, может, два месяца. Чёрный, весь промокший, уши прижаты к голове, хвост между задних лап. Он бежит по тротуару, натыкается на её кроссовок и влетает в её ногу с мягким, еле слышным тявканьем.
Она опускает взгляд.
И смеётся.
Звук доносится до меня сквозь шум дождя обрывками, мокрый и рваный, но я слышу его. Не тот смех, который я знаю по залу — резкий, колючий, хлёсткий, как удар скакалки об пол. Другой. Мягкий. Тёплый. Она смеётся, и этот смех похож на звук, с которым открывается окно в комнате, где долго не проветривали.
Она садится на корточки. Прямо в луже, колени в воду, и ей наплевать. Щенок прыгает ей на колени, облизывает руки и всё, до чего дотягивается мокрая морда. Она подхватывает его, прижимает к груди, и щенок утыкается ей в шею, дрожа всем телом, и она дрожит тоже.
Я слышу её голос. Тихий, ласковый, в котором нет ни одной ноты из тех, что звучат в зале. Ни колючести, ни яда, ни стали.
— Привет, ты откуда такой? Ты же весь мокрый, дурачок…
Щенок тявкает. Она прижимает его теснее, и его чёрная мордочка торчит у неё из-под подбородка, и он облизывает ее, и она снова смеётся, запрокидывая голову.