Должно быть, они танцевали несколько часов и начали касаться друг друга, сами того не замечая, покатываясь в бессмысленном смехе, опрокидывая метлы и ведра, а когда ноги слушаться отказались, рухнули на пол – касаясь головами стены и неловко согнув ноги, чтобы втиснуться в комнату.
– Я не хочу покидать эту комнату никогда, – призналась Кидан, не в силах сдерживать смех. Всякий раз, когда она смеялась, он следил за изгибом ее губ, убеждаясь, что звук действительно исходит от нее. Это подстегивало ее хохотать снова и снова. Они глубоко дышали в унисон, и дом выдыхал вместе с ними. Музыка проникала под кожу, даря эйфорию.
Такая крошечная комната – проблеск того, как могло бы быть. Если бы они смогли сделать таким весь дом, какой была бы их жизнь?
– Поразительно… все это время радость была заперта в чулане для метел, – изумленно выдохнула Кидан. В глубине души она понимала, что это не по-настоящему, но не желала обращать внимания.
Сузеньос лениво улыбнулся, опьяненный происходящим.
– Здесь лежать гораздо лучше, чем в коридоре, правда?
Она горячо закивала.
– Люди хлопали и кричали, и музыка… все это перенесло меня обратно в Фарах. Там Нефрази были счастливее всего.
– Кажется, ты по ним скучаешь, – тихо сказала она. – По Нефрази.
– Сильнее, чем мог представить. – Он печально улыбнулся. – Знаешь ли, это редкость.
– Что?
– Обычно для каждого комнаты представляют что-то свое, но наши слились воедино. Ты чувствуешь радость там, где чувствую радость я. Боль – там, где ее чувствую я. Это редкость.
– Ты повторяешь это снова и снова.
Она прижалась щекой к каменному полу. Холода не ощущалось. В этой комнате не было ничего холодного.
– Потому что это правда.
Он нахмурился, пытаясь понять почему. Здесь он чувствовал себя не древним чудовищем, а просто мальчишкой, застрявшим во времени. Он стряхнул с лица вьющиеся волосы, чтобы лучше ее рассмотреть. При желании Кидан могла протянуть руку и погладить его по щеке. Это ощущалось так же естественно, как дышать.
Она хотела говорить, что думает, не беспокоясь о последствиях. Хотела быть свободной, как в День Коссии.
Кидан любовалась его длинными ресницами и чистой смуглой кожей.
– Может, дело в комнате, но, кажется, ты прекрасен, – прошептала она, и в его темных глазах замерцала вселенная.
Сузеньос широко улыбнулся, осветив потолок.
– Дело в комнате.
Она довольно вздохнула и откинулась на спину, любуясь мерцанием маленьких светлячков.
– Я красива в этой комнате? – спросила она, потянувшись к жужжащим насекомым, которые таяли на ладони.
Сузеньос приподнялся, встретился с ней взглядом и сказал с глубоким сожалением: