— Долго вы, — сказал я. — Я уж думал, решили оставить меня тут мерзнуть до завтра.
Тишина, я повернул голову.
Их было двое. Черная форма и шлемы дополненной реальности, скрывающие лица. Пешки, которым промыли мозги.
Я не двинулся с места.
Второй толчок — сильнее, почти удар. Я шагнул вперёд, не оборачиваясь. Не потому, что испугался. Просто чтобы не доставлять им удовольствия тащить меня силой.
Пара шагов — мы вошли в тяжёлые металлические. Коридор.
Длинный, бетонный, уходящий куда-то вглубь. Лампы дневного света горели через одну, создавая полосатую, неровную тень. Воздух здесь был спертым, пахло ржавчиной и озоном.
Я шёл, запоминая окружающее пространство. Справа и слева — камеры. Тяжелые двери с крошечными толстыми стеклами окошками. В некоторых горел свет.
Очередной тычок в спину остановил меня у одной из дверей. Сбоку мигнул алый индикатор. Дверь разъехалась.
Я шагнул внутрь.
Камера оказалась тесной. Шагов пять в длину, три в ширину. Две койки. Ржавый рукомойник в углу. Унитаз без сиденья.
На одной из коек, облокотившись на стену сидел Девятый. Когда я вошел он устремил взгляд на меня.
— А ты что думал, новенький, — его голос прозвучал хрипло, — тебе разрешат здесь гулять весь день? — Полчаса. Эти ублюдки дают на прогулку полчаса. И то если повезёт.
Я сел на край кровати напротив.
— А что вы делаете здесь остальное время?
— Ничего. — Девятый снова уставился в стену. — Ждём. Кого-то забирают на опыты. Кого-то — в лазарет. А кого-то… — он замолчал, сглотнул, — кого-то забирают навсегда.
Он осекся. В ту же секунду его тело дёрнулось — резко, неестественно.
— Нет, — прошептал он.
Его взгляд стал стеклянным. Челюсть мелко затряслась. Руки, ещё секунду назад лежавшие на коленях, резко взметнулись вверх и вцепились в грудь — скрюченными пальцами.
— Нет, нет, нет…
Он начал сдирать с себя кожу.
Не царапать. Не чесать. Именно сдирать, методично, с какой-то пугающей целеустремленностью. Его ногти — грязные, обломанные — впились в бледную, тонкую кожу на груди, рванули вниз.
Красные полосы проступили мгновенно.
Он не кричал от боли. Он шептал это бесконечное, отчаянное «нет», а его тело продолжало совершать методичное, ужасное насилие над самим собой.
Я замер.
Это было… как будто кто-то другой, какой-то сторонний импульс, овладел его телом изнутри. Программа. Или приказ.
— Девятый! — Я резко подался вперед, схватил его за запястья. — Прекрати!
Он не реагировал. Его глаза были полны слёз — мутных, невидящих, — но в них не было осознания. Только животный, непреодолимый ужас и неуклонное движение рук, которые продолжали рвать кожу.