Сидеть сложа руки больше не было сил. Раз найти друзей не получалось, оставалось обратиться к… врагам. Вернее, к единственному, кто носил это звание официально — к моему «любимому» мужу. Раз он вернулся с прогулки, значит, теперь я могла попасть в его комнату.
Наконец, пройдя длинный коридор, я снова оказалась перед уже знакомой дверью. Не теряя ни минуты, тут же постучала, морально готовясь дать бой Дарену, что бы он там ни придумал. Но доступ к его гардеробу я получу.
Однако… время шло, а мне снова не открывали.
Я постучала еще раз и стала прислушиваться. За дверью была тишина, ни единого шороха.
— Ну что за безобразие, — вырвалось у меня с досадой.
Неужели Дарен опять ушел? Куда? И когда он вообще успел? Казалось, этот человек был мастером растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь недоумение, вопросы и привкус гадкого лицемерия.
К горлу подступила тошнота. В коридоре стоял сладкий, я бы даже сказала приторный, запах. Он заставил меня повернуть голову и посмотреть на подоконник.
Там, в простой глиняной вазе, стояли розы.
Я всегда любила цветы. Но больше всего — живые, на клумбе. Розы — прекрасные, но капризные создания, требующие ухода, заботы, внимания. А эти… они были совсем молодыми, нераскрывшимися до конца. Им еще цвести и цвести. Я всегда срезала цветы попозже, давая им прожить их век на стебле сполна. Любимыми у меня были… пионы.
От этой внезапной, простой мысли в висках ударила острая, пронзительная боль. Я вскрикнула, отшатнулась от двери и прижала ладони к голове. Картины замелькали перед глазами: дом, вовсе не этот, больше, богаче, зима, комната, книга, смех и… он.
Боль отступила так же внезапно, как и накатила. Я открыла глаза.
Высокий, статный мужчина с темными, как смоль, волосами и такими же темными, пронзительными глазами.
Я осмотрелась по сторонам и поняла, что нахожусь не в коридоре, а в комнате, сижу на кровати, держа в руках какой-то лист.
Где я? Что происходит? Вопросы застряли где-то в горле, ведь все мое внимание было приковано к незнакомцу.
На лице мужчины играла улыбка, а в руках он держал листок, что-то помечая на нем.
От взгляда на него сердце билось чаще, а в груди ныло с огромной, всепоглощающей болью.
— Ну, давай теперь ты, — раздался голос. Мой… мой голос. То есть голос Катрин. Я что, была в ее воспоминании? Что это все значило? — Твой любимый цветок?
Мужчина устало вздохнул.
— Допустим, те, что растут в горах. Не помню названия. Но они… стойкие. И красивые.
Голос был низким, глубоким, теплым и… до боли знакомым. Каждая клеточка тела отозвалась на этот звук. Я испытывала такую гамму чувств, что не могла их описать. Чувства Катрин были такими яркими, что я уже окончательно запуталась, где ее, а где мои. Любовь… она сменялась тоской и болью.