— Спасибо вам, — сказала я искренне, все еще протягивая серьги. — То, что вы делаете… это очень-очень важно.
Ева не взяла их. Она поднялась со стула и одернула юбку.
— Я делаю это не для вас, госпожа Катрин. — Ее голос звучал глухо, но твердо. — Я делаю это для них.
Она посмотрела в сторону детей.
— Спасибо, Ева, — мягко, почти шепотом сказала Вики.
— Спасибо, — повторил Тит, и его голос дрогнул.
— Не стоит, я еще ничего не сделала, — Ева улыбнулась им, и эта улыбка была совсем другой — теплой, настоящей, без тени того раздражения, что доставалось мне. — Но надеюсь, действительно смогу помочь маленькой принцессе выздороветь.
Дети ответили ей такими же улыбками.
— Если на этом все… — Ева перевела взгляд на меня, и теплота исчезла, сменившись прежней сдержанностью. — Не будете ли вы так добры проводить меня? Есть кое-что… что я хотела бы обсудить с вами лично.
Я кивнула. Бросила взгляд на детей. Те смотрели на нас с живым интересом, и я была уверена: они бы с радостью увязались следом. Но слово Евы они уважали — и остались сидеть.
Мы вышли в коридор и молча направились к выходу. Серьги все еще были зажаты в моих пальцах. Не захотела брать при детях?
У самой двери Ева остановилась и резко обернулась. Я протянула серьги снова:
— Вы… возьмете их?
— Чтобы вы потом впутали меня в какую-нибудь авантюру? — усмехнулась она. — Например, написали заявление, что я их украла?
— Ева, я не… — попыталась оправдаться я, но она и слова вставить не дала.
— Я не верю в вашу внезапную потерю памяти, Катрин. И вам я не верю. — Ее голос резанул, как лезвие. — Я куплю лекарство. Сколько смогу — из своих сбережений.
Я даже не знала, что могу на это сказать.
— Ева, я вам так благодарна…
— Раз вы так благодарны, — снова перебила она, и в ее глазах мелькнул стальной блеск, — может быть, вы наконец покопаетесь в своей драгоценной памяти и вспомните об особых договоренностях между вами и Еленой? — Ева прищурилась. — Это будет куда полезнее, чем рыться в старых счетах.
— Елена? — переспросила я. — О чем вы говорите? Какие договоренности?
— О Боги, — Ева закатила глаза, и в этом жесте было столько презрения, что я физически ощутила его вес. — Вы правда будете продолжать этот спектакль? Или хотя бы сейчас, когда мы остались одни, соизволите говорить честно?
— Я говорю честно, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело от несправедливости. — Я ничего не помню. Совсем ничего.
— Ничего не помню, — с издевкой повторила она. — Знаете… Я скажу то, что должна сказать, и уйду. А вы делайте что хотите.