Я окинула взглядом прикроватные столики и сразу заметила серебряную рамку. Она идеально подходила по размеру. Вот только внутри красовалась сама Катрин: высокая прическа, подкрашенные губы, яркий румянец. Чужая, холеная, самодовольная.
Вчера я не обращала на это внимания, а теперь… Мне захотелось избавиться от всех ее изображений. Наверное, я еще не привыкла, что это тело — мое.
Или дело в другом. Мы были в одном теле, но выглядели совершенно по-разному. Я даже кинула взгляд в зеркало. Мне казалось, я выгляжу взрослее. Нет, не внешне. А по взгляду. Глаза — зеркало души.
Я взяла рамку и подошла к зеркалу.
У Катрин были серые глаза. А мои… мои были моими! Я даже не заметила раньше! У меня был мой родной, зеленый цвет глаз.
От этого открытия внутри потеплело. Как будто я принесла в этот мир что-то очень важное, очень ценное, что-то… свое. Я — не она.
Довольная этим маленьким открытием, я села на кровать, вытащила фотографию Катрин и вставила в рамку снимок отца детей. Он сел идеально — только один уголок оказался слегка помят.
Я тут же расправила его и наткнулась на надпись в самом уголке. Губы сами прочитали вслух:
— Асмир.
Имя. Это было имя. Оно отдалось внутри чем-то теплым, сладким, тягучим… Сотня чувств обрушилась на меня разом. Воспоминания? Снова?
Голова закружилась. Я закрыла глаза… всего на миг. Хорошо, что сидела на кровати — казалось, вот-вот упаду в обморок. Все вокруг пошло кругом, закружилось, завертелось…
А потом я почувствовала запах. Яркий, пьянящий — снега, еловой хвои и чего-то пряного, сладкого, как глинтвейн.
Я открыла глаза.
Я была в комнате. Но не в этой. В другой. Из высоких окон лился лунный свет, в камине потрескивали поленья, отбрасывая танцующие тени на стены. Но не это привлекло мое внимание.
Мужчина.
Он стоял передо мной на коленях, прямо у основания кровати, и снимал с меня сапог. Его руки скользили по лодыжке, по щиколотке, и каждое касание отдавалось внутри чем-то забытым, тягучим, сладким до боли.
«Нужно оттолкнуть его! Это неправильно!» — кричал где-то на задворках сознания остаток разума. Но он тонул, захлебывался в водовороте чувств, на которые я не имела права. Слишком интимный момент. Слишком близкий.
Стон… мой стон. Эти чувства… Его губы…
Всего пара мгновений — и его губы накрыли мои. Это был не просто поцелуй. Он казался до боли знакомым, родным, словно воспоминание о чем-то, чего я никогда не проживала, но по чему отчаянно тосковала. В нем смешались нежность и голод, обещание и мольба.
Сумасшедшее возбуждение, желание прикасаться, обладать, принадлежать и отдаваться без остатка захлестнуло меня с головой.