— Напишу, — сказал Скиф. — Но лучше ты сам напиши. После войны.
— После войны, — повторил Гриднев и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время. — Вы всегда так говорите. Как будто точно знаете, что она кончится.
— Знаю, — сказал Скиф. — И ты знай.
Гриднев кивнул и вышел. Скиф остался один. Он сидел, глядя на карту, и думал о том, что завтрашний бой действительно будет тяжёлым. Манштейн бросил под Котельниково всё, что у него было — танковые дивизии, авиацию, артиллерию. Немцы отчаянно пытались прорвать кольцо. И его полк должен был их остановить.
--
Ночь перед вылетом была тихой и морозной. Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как над Карпово в июне сорок первого. Такими же, как над Могилёвом, над Вязьмой, над Серпуховом. Звёзды не меняются. Меняются только люди — и то не все.
В аппаратной горел свет. Соловьёва всё ещё сидела у коммутатора, хотя её смена давно кончилась. Скиф заглянул в дверь.
— Младший сержант, почему не спите?
— Связь проверяла. — Она сняла наушники. — Завтра большой вылет. Я хотела убедиться, что канал с наблюдателями работает.
— Работает?
— Да. Посты ВНОС передают данные каждые полчаса. Немцы подтягивают авиацию к Котельниково. До полка бомбардировщиков и две эскадрильи истребителей.
— Знаю. — Скиф присел на ящик. — Как вы сами, младший сержант? Устали?
— Есть немного. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно вопрос?
— Можно.
— Вы когда-нибудь… ну, боитесь? Перед вылетом?
— Боюсь. Каждый раз.
— Но вы же не показываете.
— Потому что они смотрят на меня. — Он кивнул в сторону выхода, где спали его пилоты. — Если командир боится — они боятся вдвойне. А в бою страх убивает.
Соловьёва кивнула. Потом вдруг сказала:
— Я тоже боюсь. Не за себя — за вас. За всех. Когда связь прерывается, я сижу и жду. Иногда кажется — вечность проходит, прежде чем снова слышу голос.
— Это нормально. Вы делаете свою работу. И делаете её хорошо.
— Спасибо, товарищ майор. — Она чуть улыбнулась. — Я пойду. Завтра рано вставать.
— Идите. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она вышла. Скиф остался сидеть в полутьме аппаратной. Он думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть сердце армии. Незаметные, невидные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя.
--
Вылетели на рассвете.
Двадцать семь «Яков» и десять «Илов» — за ночь техники успели подлатать ещё две машины — поднялись в серое декабрьское небо. Над Волгой висел туман, но на высоте он рассеялся, и земля открылась как на ладони: белая, заснеженная, исчерченная следами танков и воронками.