Больше всего Ундину, судя по всему, удивило, что перевод от Лоры, пускай и быстрый и щедрый, не позволил им остаться в Санкт-Морице. Но она, видимо, прочитала в глазах мужа бесплодность своих надежд и с одной из тех внезапных перемен настроения, которые до сих пор обезоруживали его, смирилась с необходимостью отъезда и философски распрощалась с Шэллумами и их компанией. В конце концов, впереди ждал Париж, и в сентябре у нее будет возможность посмотреть новые модели и произвести впечатление на модельеров.

Ральфа поразило упорство, с которым она держалась за свои цели. В Париже он попытался убедить ее сразу же ехать домой, но она жаловалась на переутомление и какие-то невнятные недомогания, и ему пришлось уступить ее желанию отдохнуть. Впрочем, это слово казалось ему на удивление неподходящим, поскольку она постоянно пребывала в движении. Она как будто интуитивно изучила весь Париж и с противоестественной легкостью маневрировала между бульварами и Вандомской площадью.

– Конечно, – объяснила она, – я понимаю, как мало у нас осталось на расходы, но я уехала из Нью-Йорка едва ли не в чем мать родила, а ты к тому же заставил меня прервать изготовление приданого, вместо того чтобы распорядиться отправить его в Европу вслед за нами. Теперь я жалею, что послушала тебя, – папа оплатил быэто до того, как потерял все деньги. Но раз уж так обстоят дела, дешевле будет купить мне кое-что здесь. Французские модистки готовы ждать оплаты вдвое дольше, чем в Америке. И все они спят и видят одеть меня – Берта Шэллум подтвердит: она говорит, такой возможности ни у кого из них никогда не было! Вот почему я согласилась поселиться в этом душном отельчике. Хотела сэкономить, чтобы приобрести приличные платья. Здесь привыкли к торгу – видел бы ты, как я сбивала цену! Ты хоть представляешь, сколько стоит в Нью-Йорке платье для званых обедов?..

Так она рассуждала – упрямо и настойчиво – всякий раз, как он пытался воззвать к ее здравому смыслу. Но по другим вопросам она уступала охотнее, чем обычно. Париж очаровал ее, и они проводили прекрасные часы в театрах – в «маленьких», – обедали в модных ресторанах и посещали безумные вечера в заведениях, где она вся дрожала от нескрываемого восторга при мысли о том, за кого ее, очевидно, «принимают». Благодаря ей все эти знакомые Ральфу развлечения обретали в его глазах свежесть и новизну. Ее невинность, ее бодрость духа, поразительные замечания и доверчивость вдохнули новую жизнь в парижское приключение и овеяли романтическим флером его избитые сцены. Сквозь такую призму будущее казалось более далеким и менее неумолимым, и Ральф, получив от сестры успокоительное письмо, усыпил свою совесть и позволил волнам удовольствия захватить себя. В конце концов, в Нью-Йорке их ждет меньше развлечений, и жизнь на какое-то время, возможно, станет спокойнее. Более того, то немногое, что Ральф знал о прошлом мистера Спрэгга, намекало, что последний вскорости вновь встанет на ноги и сделается заметно щедрее, дабы искупить вину за временные неудобства; помимо всего этого, Ральфу предстояло написать книгу, и он не сомневался, что, как только они обоснуются в Нью-Йорке, он сразу же за нее возьмется.