К Ван Дегену она испытывала иные чувства. У них было больше общего, хотя его манеры льстили ее тщеславию меньше, чем манеры Поппла. Она чувствовала, с каким презрением Ван Деген относится ко всему, чего не понимает или не может купить; только такой «престиж» производил на нее впечатление. Как и раньше, когда у нее было меньше опыта, он был для нее наставником в светских науках – таким она когда-то воображала Ральфа Марвелла. За три года брака она научилась проводить различия, не укладывающиеся в категории девичьего восприятия. Она обнаружила, что отдалась ограниченному и старомодному, тогда как будущее – за броским и развязным. Она связала себя с теми, кто занят безнадежным делом, или – используя более близкий ей образ – сняла ложу в опере в неподходящий день. Все это раздражало ее и ставило в тупик. Идеалы Апекса основывались на мифе о «старых семействах», которые правили Нью-Йорком с трона традиций, уходивших корнями во времена Революции, тогда как нувориши почитали их как феодальных господ. Но опыт давно доказал ей, что это сравнение обманчиво. Разделение мира на тех, кого «принимают» и «не принимают», к которому привыкла миссис Марвелл, устарело так же, как средневековая космогония. Кто-то, кого не принимали обитатели Вашингтон-сквер, мог находиться в эпицентре социальных систем далеко за пределами их понимания и быть так же равнодушен к их мнению, как созвездие – к расчетам астрономов. И все эти системы радостно вращались вокруг главного золотого солнца.
С тех пор, как они с мужем вернулись в Нью-Йорк, Ундина порой испытывала соблазн причислить свой брак к тем ненавистным ранним ошибкам, от которых замужество должно было ее освободить. Не имея привычки обвинять в чем-либо себя, она очень скоро возложила вину на Ральфа. На этой стадии жизненного пути вопрос: «Что может юная девица знать о жизни?» – доставлял ей болезненное удовольствие. Болезненность усугублялась тем, что каждый из друзей, кому она задавала этот вопрос, уверял ее: будь у него такая возможность, он бы спас ее от разочарования.
Наиболее ясно она осознала свою ошибку в тот день, когда мистер Поппл пригласил гостей посмотреть на ее портрет.
Кое-кто из ключевых фигур в компании Ундины откликнулся; почти все они пользовались привилегиями, которых она жаждала, что вызывало в ней раздражение. Например, молодой Джим Дрисколл, наследник рода, и его невысокая, полная, недоверчивая супруга: они ненавидели свет, но принимали все приглашения, чтобы никто не подумал, будто их не пригласили; «красавица миссис Беринджер» – прелестное, бесцельное создание; по словам Лоры Фэйрфорд, бедняжка содержала приют для бездумных суждений, которые сама была не в состоянии понять; малыш Дикки Боулз, которого все приглашали, потому что он «знал, что сказать», когда другие молчали; чета Шэллумов, только что вернувшаяся из Парижа и притащившая с собой растерянного дворянина, вроде бы «графа», который начинал беседу с осторожностью путешественника, предлагающего бусы дикарям; и, помимо этих выдающихся персон, те, кто появлялся везде и всюду, потому что научился привлекать внимание света.