— ...и Борис съел ЦЕЛЫЙ огурец, вот такой вот, — Танька разводит ладони на полметра, — нет, ну не такой, поменьше, но всё равно. А ты слушаешь?
— Слушаю. Огурец. Целый.
— А ты чего улыбаешься?
Пытаюсь стереть улыбку, но она не слушается, сидит на лице намертво.
— Не улыбаюсь.
— Улыбаешься. Вот прямо сейчас.
— Просто рада, что Борис хорошо ест.
Танька щурится и морщит нос, как маленький следователь из детского сериала, где преступники прячут конфеты. Она не верит, и правильно делает, потому что Борис тут ни при чём, а при чём двухметровый блондин в очках, который два часа назад прикусил мне губу на железнодорожном мосту, и я ему позволила, и дело не в том, что позволила, а в том, что сама вцепилась в него так, что на его плечах, наверное, до сих пор полукружья от моих ногтей. Я думала, что сломана. Что та часть, которая отвечает за «хочу», выжжена напрочь, выбита, как пробки в щитке, и никакой электрик не починит. Но он заявил, что я ошибалась, одним своим существованием.
— Ты странная сегодня.
Странная. Если бы Танька знала, насколько. Мне впервые за всю мою сознательную жизнь рядом с мужским телом не страшно. И я не знаю, что с этим делать, потому что страх был фундаментом, на котором я построила всё: технику, злость, дистанцию, умение читать чужие движения раньше, чем они станут опасными. Убери фундамент, и здание повиснет в воздухе, и либо научится летать, либо рухнет.
На лестничной клетке запах выходит раньше, чем открывается дверь: жареная картошка, табачный дым, дешёвый одеколон. Три слоя, и тело переключается без моего участия, плечи идут вверх, челюсть каменеет, дыхание становится мелким и частым. Всё, что размякло на мосту, затвердевает обратно за секунду, и я думаю: вот, пожалуйста, вот твой фундамент, никуда он не делся, работает исправно, добро пожаловать домой.
Из зала тянет голубоватым светом и бормотанием комментатора. Игорь смотрит бокс, как каждый вечер, расплывшись на диване в майке с пятном на животе, и пульт лежит у него на колене, как маленькое оружие, которым он переключает не каналы, а настроение в квартире. Раньше меня от звуков бокса из телевизора выворачивало. Теперь я бью лучше любого из тех, за кем он наблюдает, но легче от этой мысли не становится.
Иногда я представляю, как выхожу в зал, встаю перед телевизором и говорю: я мастер спорта по кикбоксингу, у меня серебро в весовой категории, и я могу сломать тебе нос раньше, чем ты поднимешься с дивана. Но я не говорю, потому что он не испугается. Он никогда не боялся меня. Он боялся, что я расскажу, и я рассказала, и ничего не случилось, и с тех пор он не боится вообще ничего.