— Без очков он другой, — говорю я, и голос выходит тише, чем нужно.
Танька садится. Она маленькая, но глаза у неё взрослые, острые, те же, что у меня, только ещё не замутнённые, и она считывает интонации лучше любого психолога, потому что в этой квартире интонации решают, будет ли ночь спокойной.
— А он тебе нравится?
— Он мой тренер, Тань.
— И что? Тренеры не нравятся?
— Они не должны нравиться.
— Но этот нравится.
Жар идёт от шеи вверх по скулам, и я чувствую его физически, приливом крови к лицу, и знаю, что Танька это видит, потому что она уже улыбается победно, с ямочками, которые достались ей от отца, которого она даже не помнит.
— Вот. Видишь. Ты красная.
— Мне жарко.
— Ага. Жарко.
Швыряю в неё подушку, она ловит, хохочет, швыряет обратно, и подушка попадает мне в лицо, и я падаю на кровать, и Танька прыгает сверху, и мы возимся, и она визжит, и я зажимаю ей рот, шикая, потому что за стеной Игорь. Мы обе замираем, прислушиваясь, и смех затихает, но не гаснет, а уходит внутрь, в тёплое место между рёбрами, где мы храним всё хорошее. И я думаю: это тоже прикосновение. Танькины руки на моих плечах, её колени на моих бёдрах, её смех мне в шею. Это тоже тело рядом с моим телом, и мне не страшно, и мне никогда не было страшно с ней, и может, дело не в том, что я сломана, а в том, что я очень точно знаю разницу между руками, которые берут, и руками, которые держат. И его руки на мосту держали. Даже когда отпускали.
За стеной звонит телефон. Мать стучит, протягивает трубку в дверной проём, не заходя, и исчезает.
— Мариша? Вы как там, живые? Не звоните, не пишете. Я тут сижу одна, как пень.
Бабушкин голос, хриплый, напористый, с привычкой начинать каждый разговор с обвинения, за которым прячется тоска. Прижимаю трубку к уху и чувствую, как позвоночник расслабляется, позвонок за позвонком, сверху вниз, потому что бабушкин голос это единственный взрослый голос в моей жизни, от которого тело не напрягается, а отпускает.
— Привет, ба. Мы живые.
— Не слышу по голосу. Ты опять не ешь.
— Ем.
Ем. Гречку с курицей и салатом без укропа из контейнера с надписью «Фаттахова М.», который каждое утро стоит в холодильнике тренерской, потому что двадцатидвухлетний мужчина с бойцовской мускулатурой и лицом библиотекаря встаёт, видимо, в шесть утра, чтобы сварить мне крупу и нарезать овощи, и ни разу об этом не упомянул, как будто это входит в стандартный тренерский контракт. Но бабушке я этого не скажу, потому что бабушка задаст семнадцать уточняющих вопросов, из которых как минимум пять будут про его семью, три про его доход и один, самый страшный, про его намерения.