— ...а ещё Рину на мотоцикле привёз тренер, на белом, настоящем, и он огромный, ба, высокий-высокий, — Танька переходит на громкий шёпот, прикрывая трубку ладонью, будто это поможет, — ба, а по-моему, она влюбилась.

Жар бьёт в лицо так, что уши горят. Бросаюсь к ней, пытаюсь отобрать трубку, но Танька уворачивается, хохоча, перекатывается через кровать и прячется за стулом. Из трубки бабушкин смех, глубокий, грудной, с покашливанием.

— Бабуль, не слушай её, она выдумывает.

— Мариша, ты там краснеешь? По голосу слышу. Что за тренер? Нормальный? Не пьёт? Руки из правильного места?

— Ба.

— А что? Нормальный вопрос. Привози познакомиться. Если руки из правильного места, налеплю пельменей.

Руки из правильного места. Я представляю его руки: большие, сухие, с содранными костяшками под бинтом, с длинными пальцами, которые обхватывают лапу так, что лапа исчезает в ладони. Руки, которые складывают людей одним ударом в солнечное сплетение, и те же руки, которые разматывали мои бинты, аккуратно, не касаясь красных рубцов. Руки, которые на мосту обхватили мою талию и притянули, и которые через секунду начали разжиматься, потому что он решил, что мне страшно. Руки из правильного места. Бабушка даже не представляет, насколько.

Танька, слыша про пельмени, заходится так, что утыкается лицом в подушку, плечи трясутся, из подушки доносится приглушённый визг. Ловлю её, тащу к себе, щекочу под рёбрами, она извивается, сучит ногами, хохочет мне в шею, и я хохочу тоже, и мы валимся на кровать, и трубка зажата между нами, и бабушка слушает наш смех и говорит тихо, когда мы затихаем:

— Береги сестру, Мариш.

— Берегу.

Танька засыпает у меня на плече, одна рука на моей ключице, пальцы разжаты, рот приоткрыт. Дыхание ровное, мягкое, с лёгким присвистом на выдохе, который появился в прошлом году и не уходит. Она лёгкая. Слишком лёгкая для двенадцати лет, кости запястья видны под кожей. Надо показать врачу этот присвист, думаю я, и тут же считаю: приём платный, минимум полторы тысячи, плюс если направят на обследование, ещё три-четыре, а у меня на карте мелочь, и если Марат выведет меня на бой через полтора месяца, и если я выиграю, то хватит на врача, на первый взнос за комнату, может даже квартиру, на еду. Если. Если. Всё моё будущее держится на «если», и большинство этих «если» теперь зависят от человека, который сегодня стоял на мосту и говорил мне, что я единственная константа в его жизни за двенадцать лет. И я не знаю, делает это мою конструкцию крепче или уязвимее.

Лежу неподвижно, смотрю в потолок и прокручиваю завтрашнее утро. Восемь часов. Вход в зал. Он будет стоять у входа или уже внутри? Соберёт лицо обратно, вежливую маску с фарфоровой улыбкой, скажет «доброе утро» голосом метеоролога и откроет блокнот? Или скажет, что мост был ошибкой, адреналин, гормоны, вечерний свет, романтика промзоны, и вообще ему как профессионалу следует соблюдать дистанцию?