Вот для чего она живёт. Вот её константа. Маленькая, тонкая, в школьном рюкзаке, и рядом с ней Марина становится тем, кем она была до того, как мир научил её кусаться.
Потом Таня поднимает голову, замечает меня, и глаза у неё делаются круглые, совершенно круглые, с яркими, невымытыми бессонницей белками, и она спрашивает громко, на всю остановку, без капли сомнения:
— А это кто? Бог?
Я моргаю. Марина заливается краской, такой, какую я вызывал на мосту зубами и руками, и прячет лицо, и говорит куда-то в макушку сестры:
— Да. Бог.
Она рассказывала обо мне. И я не знаю, как это было, но Таня запомнила, и узнала, и в её двенадцатилетней голове я теперь «бог», и от этого у меня сжимается что-то за грудиной.
Я поднимаю визор. Машу Тане рукой, и девочка машет в ответ, неуверенно, во все глаза, и в её махании та же осторожность, что в Марине, привычка не доверять незнакомцам, но смягчённая детской надеждой.
— Завтра в восемь, — говорю я Марине.
Она смотрит на меня поверх головы сестры, и в зелёных глазах всё ещё тлеет то, что было на мосту, и губа припухла там, где я её прикусил, и я смотрю на эту припухлость и в голове совершенно тупая, незамысловатая мысль: это мой след. И если бы месяц назад кто-то сказал мне, что уровень моей мозговой активности упадет настолько, я бы просто рассмеялся.
Мы прощаемся. Я опускаю визор. Завожу двигатель. Разворачиваюсь и уезжаю, и не оглядываюсь, потому что если оглянусь, я развернусь обратно.
Кафе где остались Дэн с Саньком. Я паркуюсь у входа, снимаю шлем, и вечерний воздух ложится на кожу, которая горит в тех местах, где были её ногти. Шлем Дэна висит на правом зеркале, и я снимаю его, и подкладка тёплая, не успела остыть. Я держу шлем в руках дольше, чем нужно, и осознаю, что выгляжу как ненормальный, и мне плевать.
Через стеклянную дверь вижу Санька, который жестикулирует с бургером в одной руке и показывает что-то на телефоне другой, и Дэна, откинувшегося на стуле с кофе, с видом человека, который знает, чем кончилось кино, и ждёт подтверждения.
Я захожу. Колокольчик над дверью звякает. Санёк поднимает голову и присвистывает:
— О, живой. А я уже ставку делал, что ты не вернёшься.
Дэн смотрит на меня, на шлем в моей руке, на моё лицо, на мои губы, и его ямочка углубляется медленно, и он ничего не говорит, и это молчание красноречивее любых его подколок.
Я ставлю шлем на стол перед ним.
— Спасибо. Она просила передать спасибо. Сказала, это было...
Я ищу слово, которое она произнесла, стоя с сестрой под фонарём, глядя на шлем в своих руках, прежде чем протянуть его мне. В её голосе была та хрипотца, которая бывает после долгого молчания, и пауза перед последним словом, которую она заполнила кривой полуулыбкой, будто подбирала что-нибудь максимально нейтральное и сама понимала, как смешно это звучит.