Но ей нужно домой.
Я упираюсь обеими руками в перила по сторонам от себя, отпустив её, и холод мгновенный, как нырок в прорубь: всё тело протестует. Опускаю голову. Дышу. Четыре секунды вдох, семь задержка, восемь выдох. На третьем цикле кровь начинает возвращаться туда, где она нужна для управления мотоциклом, и я думаю о том, что это самое практичное применение дыхательной техники из всех, которые у меня были: дышать, чтобы просто вернуть контроль над транспортным средством.
Я выпрямляюсь, и беру её за руку, и её пальцы холодные на концах и горячие в ладони, и я накрываю их своей ладонью целиком.
— Пойдём.
Я застёгиваю ей шлем. Пальцы у ремешка, костяшки по её подбородку. Она поднимает лицо, и в забрале отражается закат, рыжий, уходящий. Я вожусь с пряжкой на секунду дольше, чем нужно, потому что пальцы дрожат, и это мой тремор, и он выдаёт всё, что я не говорю вслух. Она видит, смотрит на мои пальцы, и не комментирует, и я благодарен ей за это молчание так, как не был благодарен ни за что в жизни.
— Мы торопимся? — спрашиваю.
— Хочешь ехать еще быстрее?
— Может быть.
В седле она снова кладёт ладони мне на живот под футболку, и держит, не играя на этот раз, просто держит, и ногти чуть вдавлены, не отпуская. Я чувствю, как с каждым километром выравнивается её дыхание, и моё подстраивается и байк идёт ровно, и город возвращается шумом и потоком машин.
Она молчит. Я молчу. Гарнитура передаёт только дыхание, её и моё, и в этой тишине больше нас двоих, чем во всех произнесённых на мосту словах. Я думаю о том, что завтра утром мне нужно будет надеть очки, войти в зал, открыть блокнот и сказать «доброе утро» голосом прогноза погоды, и моё тело будет помнить всё, что произошло, и её тело тоже, и мы будем работать лапы, и её кулак будет входить в мою ладонь, и между нами будет этот мост, этот вечер, вкус соли на её скуле, и я не знаю, как это совместить с тренерским процессом, и мне в данный момент плевать.
— Где тебя высадить?
— Остановка на Гагарина. У перекрёстка.
Я торможу у автобусной остановки. Глушу двигатель. И на скамейке под навесом вскакивает маленькая фигурка, тонкая, и срывается с места раньше, чем Марина успевает снять шлем.
— Рина! Опаздываешь!
Девочка влетает в неё, обхватывает руками за пояс, утыкается лицом, и Марина перехватывает шлем одной рукой, а другой прижимает сестру к себе, и всё её тело меняется, плечи опускаются, кулаки разжимаются, лицо разглаживается, и я вижу ту Марину, которую она прячет за шипами: мягкую, открытую, с глазами, в которых нет ни грамма яда.