Она спрашивает, потому что всё ещё не уверена? Всё ещё допускает, что я делаю это для неё, из жалости, из педагогического рвения, а сам остаюсь ровным и контролируемым? Она не верит, что я тону.

— Мне не «тоже», — говорю я, и не узнаю свой голос, потому что она его сломала. — Мне больше.

— Больше?

— Намного.

Она кладёт ладонь мне на скулу. Большой палец проходит по нижней губе, по тому месту, где она прокусила до припухлости, медленно, с нажимом, и подушечка ловит выпуклость разбитой кожи, и ведёт по ней. И я не знаю, что делать с нежностью, потому что нежность непредсказуема. Нежность не кончается. Нежность от Марины Фаттаховой, которая нежна только с сестрой и бездомным щенком, направленная на меня, на мою прикушенную губу, это событие такого масштаба, что я не знаю, в какую ячейку его положить.

Я закрываю глаза и сглатываю, и её большой палец замирает на моей губе, и она чувствует движение кадыка, потому что другая рука лежит у меня на шее.

Она целует мне челюсть. Скулу. Угол рта, влажно, коротко. Находит мочку уха и прикусывает, и у меня уходит земля из-под ног, мир перекашивается, я хватаюсь за перила одной рукой, другая на её пояснице, и она, почувствовав, что нашла точку, прикусывает снова, и её дыхание горячее в моём ухе, и я слышу каждый звук, который она делает, каждый мокрый щелчок зубов, каждый выдох с голосом, каждый полустон, и от этого ощущение проходит вниз по шее, по позвоночнику, разветвляется в пояснице, уходит в бёдра, в колени, и я стою, вцепившись в перила, и меня ведёт.

Мой мозг выдаёт короткую сводку: ухо, наружное, дерматом C2-C3, блуждающий нерв, парасимпатическая иннервация. Научное объяснение того, почему я теряю равновесие от её зубов на моей мочке. Объяснение абсолютно бесполезно. Знание того, какой нерв она задевает, не уменьшает эффекта. Она могла бы задевать любой нерв. Дело не в нерве. Дело в ней.

— Вот здесь, — говорит она мне в ухо, — ты очень настоящий.

Она видит слишком много. Она разглядела во мне того, кого можно расплавить прикосновением губ к уху, которого трясёт от ее руки на щеке, который не знает, куда деть своё огромное тело, когда ему хорошо. Этого мужчину не знает никто, потому что я сам не знал, что он существует. Она достала его из-под завалов и баррикад, и он стоит на мосту и не помнит, как дышать.

Мои пальцы на её пояснице скользят под край футболки, находят кожу, горячую, гладкую, ложатся на поясницу широко, накрывая ладонью весь изгиб. Она выдыхает, длинно, в мою шею, и я чувствю этот выдох горлом, мокрый и горячий. Веду вверх, по позвоночнику, считая позвонки подушечками, потому что мозг всё ещё пытается считать, даже сейчас, даже здесь, и каждый позвонок отзывается в ней мелким толчком: тело дёргается навстречу моей ладони, как дёргается от электрического импульса, непроизвольно, и эта непроизвольность бесценна, потому что тело не врёт.