Я смотрю на неё с расстояния в три сантиметра и думаю: я целую женщину на железнодорожном мосту в промзоне, и это лучшее, что когда-либо со мной происходило, и я хочу запомнить каждую секунду, и не могу, потому что у меня нет времени, потому что тело работает быстрее памяти, и руки делают то, что хотят.
— Ещё, — говорит она хрипло.
Одно слово, и в этом слове нет просьбы, есть требование, потому что она не просит, она берёт.
Я иду губами вниз, по подбородку, по линии челюсти, туда, где угол кости, и здесь кожа тоньше и под ней я чувствую её пульс, отчаянный, загнанный, как после пятого раунда. Ниже, по сухожилию, к шее, и здесь я прижимаюсь ртом, открытым ртом, языком по коже, и чувствую на языке соль и вибрацию от звука, который она издаёт: длинный, тихий, дрожащий в горле, и он входит мне в язык через её кожу, и я глотаю его вместе с её вкусом, и скулю, как голодный пёс, которого наконец кормят, и мне за это не стыдно.
Втягиваю кожу зубами, мягко, чуть сильнее, чтобы она почувствовала давление, но не боль, и она запрокидывает голову, открывая горло шире, и это движение, добровольное обнажение самого уязвимого места перед моими зубами, оно ломает во мне что-то, какой-то внутренний замок, который щёлкает и расходится на две створки, и за ним тихо и тепло, и нет ни воды, ни тьмы, только жар и её кожа, и её ногти на моём затылке, впившиеся до боли.
Я иду ниже, по сухожилию, к ложбинке между ключицами. Здесь горячее, здесь собирается тепло всего тела, и я вдыхаю, глубоко, утыкаюсь носом ей в ключицу, и её запах входит в лёгкие и заполняет все пустые полости, в которых раньше стояла только чёрная вода. Она пахнет потом после тренировки, кремом, который наносит на костяшки, мятной жвачкой, и я мог бы дышать ей до конца дня и не устать.
Её руки выныривают из моих волос, скользят по шее вниз, по плечам, обхватывают меня за спину. Ногти впиваются сквозь футболку в мышцы вдоль позвоночника, от лопаток к пояснице, с силой, которая оставит полукруглые вмятины на коже, и я выдыхаю ей в ключицу, и выдох звучит рвано и придушенно, и в нём только воздух и голод. Её ногти ведут обратно вверх, к лопаткам, и спина прогибается под ними, и каждая царапина на моей спине это её подпись, и мне хочется снять футболку, чтобы ее отметины на мне были глубже.
— Вознесенский, — говорит она. — Ты решил, что это нужно мне? Или тебе тоже?
Голос хриплый, придавленный, и она задаёт этот вопрос, утыкаясь лбом мне в ключицу, и я чувствую, как шевелятся её губы на моей коже, и каждое слово ложится мокрым теплом, и от «тебе тоже» по всему телу проходит волна, мурашки, настоящие, крупные, от затылка к низу спины.