Рука тянется к очкам.
В голове ровный холодный голос: поправь оправу, выпрямись, скажи что-нибудь о переносе и контрпереносе, отведи её к байку, отвези домой, забудь.
Её глаза. Зелёные и яростные в последнем свету дня. Она просит меня быть настоящим, и это просьба, с которой она приходит снова и снова, каждый раз, когда я надеваю маску при ней, она бьёт по ней кулаком и говорит: покажи лицо. И каждый раз, когда она слетает, я надеваю ее обратно.
И она устала. Я устал.
Я снимаю очки.
Без очков я не могу спрятаться, потому что прищур выдаёт напряжение, и зрачки расширяются, чтобы впустить больше света, и лицо расслабляется, потому что мозг перестаёт корректировать выражение.
Я делаю шаг.
Она не отступает. Задирает голову, потому что без расстояния между нами разница в росте бьёт в полную силу, восемнадцать сантиметров, и ей приходится смотреть вверх, открывая горло. Я вижу, как пульс бьётся у неё на шее, быстро, и она не пытается это скрыть.
Моя правая рука поднимается и ложится ей на бок, туда, где я знаю каждую мышцу, потому что ставил ей мидл-кик неделями, и сжимает. Не нежно. Пальцы вминаются в косую мышцу, собирают ткань футболки, и под тканью твёрдые волокна, и они сокращаются под моей ладонью, и она вздрагивает всем телом, от моих пальцев вверх по рёбрам к плечам и обратно вниз, и я чувствую это полностью, от запястья до кончиков пальцев.
Тяну её к себе. Вдавливаю её бёдра в свои, низ живота в низ живота. Она упирается мне в грудь, и я прижимаю её так, чтобы она почувствовала всё, что я вёз сюда потому что ее пальцы лежали на моем животе, что не отпускало на ста шестидесяти, что не смыл холодный душ в раздевалке. И она чувствует. Я вижу по глазам, по тому, как расширяются зрачки, по тому, как приоткрывается рот, по тому, как перехватывает дыхание.
Она ахает. Коротко, на вдохе, как от удара в солнечное сплетение, только рот остаётся открытым. И замирает. Её тело обмякает, не уходит, а принимает, и руки повисают вдоль тела, и я чувствую через прижатый к ней корпус, как ходит её грудная клетка, частые неглубокие вдохи, и тепло от её живота к моему, и от моего к её.
Я наклоняюсь к ней, низко, к лицу, и голос идёт из самой глубины воды, без формы, без обёртки, голый:
— Это то, что тебе нужно?
Она дрожит.
Я чувствую это ладонью на её боку, всем телом, прижатым к её телу, крупную дрожь. Большой мужчина навис, прижал, перекрыл пути. Где-то на задворках, трезвый голос утопленный в черной воде скребёт: отпусти, ты пугаешь, нельзя. И я начинаю разжимать пальцы, чтобы выпустить, чтобы она могла уйти, если ей страшно.