Я замолкаю. Горло пересохло. Рука тянется к очкам, автоматически, к предохранителю. Я говорю ей вещь, которую не говорил никому, вещь, которую нормальные люди уносят с собой в могилу и правильно делают, и нормальный Марат, Марат с предохранителем, прямо сейчас бьётся о стенки черепа изнутри и кричит «заткнись».
— Когда ты вышла, я стоял в душе под холодной водой. Не помогло. Впервые. Пришлось решать вопрос вручную.
Я слышу собственный пульс в ушах. Ощущаю его в горле, в запястьях, в разбитых костяшках, которые гудят под бинтом. Жду. Отвращение, насмешку, тишину, отстранение. Любой из вариантов заслужен. Тренер, который дрочит в душе, думая о подопечной, это не романтическая история. Я знаю, как это звучит. Я произнёс это, зная, как это звучит.
Она молчит.
— И это было хорошо. По-настоящему. Не процедура, не разрядка по расписанию. Я стоял в чужом душе и думал о том, как ты покраснела, вот здесь, — я касаюсь собственной скулы, показывая, — пятнами, неровно, и как ты прикусила губу, и как не отвела глаз, хотя хотела. И меня накрыло так, что колени поехали. От воспоминания. Даже не от тебя, от картинки в голове.
Я выстраиваю модели: она отвернётся, она скажет «мне пора», она отступит на шаг, и расстояние между нами будет расти, и я не смогу его сократить, потому что заслужил. Каждая модель ведёт к одному финалу: потеря. Та самая, которой я боялся. Та, из-за которой дистанцировался. Самосбывающееся пророчество.
Скулы горят. У меня горят скулы, и ветер дует, и не остужает, и я стою на мосту и рассказываю ей, как кончил, думая о её лице, и мне стыдно и не стыдно одновременно, и «не стыдно» побеждает, потому что она рассказала мне про Костяна, и про потолок, и про душ, и это стоило ей крови, и я не могу ответить ей меньшим.
— Я не могу это выключить. Раньше мог всё. Любую мысль, любую реакцию. Сейчас ты облизываешь ложку, и у меня строчка в блокноте уходит вбок. Ты засыпаешь рядом, и я сижу и слушаю, как ты дышишь, и не могу встать. Это не тёплая вода. Это кипяток. И я в нём варюсь, и мне хорошо.
На её лице нет отвращения. Нет насмешки. Есть что-то, чего я не видел ни разу: тёмное, голодное удивление, будто ей сунули в руки вещь, о существовании которой она не знала. Скулы розовые, и не от ветра. Губы приоткрыты. Зрачки шире, чем минуту назад. Я читаю всё: расширенные зрачки, участившееся дыхание, чуть подавшийся вперёд корпус. Её тело отвечает на мои слова так, как тело отвечает на прикосновение, и от этого ответа чёрная вода во мне поднимается ровно, тёплая и тяжёлая.
— И вот проблема. — Я смотрю на рельсы. Товарняк идёт слева, мост подрагивает. — Рядом с тобой я хуже себя контролирую. Не только в этом. Во всём.