— Я пытаюсь...
— Решать за меня, что мне нужно. — Она делает шаг ко мне. — Ты понимаешь, что делаешь ровно то, от чего меня тошнит? Думаешь, что можешь решать за меня. Думаешь, что знаешь лучше. Думаешь, что оберегаешь от собственных решений, потому что я, бедная, не понимаю, чего хочу.
Каждая фраза входит под рёбра. Не потому, что она груба, а потому, что она права. Мне становится физически дурно. Кислота поднимается к горлу, и я сглатываю, и скулы горят не от ветра.
— Я не это имел в виду.
— Тогда что? Что ты имел в виду, Марат?
— Что нам есть что терять. — Голос проседает, и я не пытаюсь это исправить, потому что сил нет, потому что она содрала с моих аргументов кожу и показала, что под ней. — Что мне впервые в жизни есть что терять. И я не знаю, как с этим обращаться, потому что всё, чему меня учили, это как ломать, а не как...
Слово «беречь» стоит за зубами. Если я его произнесу, оно будет слишком точным, слишком прямым, и она от этой прямоты отшатнётся, потому что «беречь» звучит, как будто она хрупкая. Я подбираю другое слово и не нахожу, и фраза остаётся обрубленной, и тишина после неё говорит за меня больше, чем любое слово.
— А я ничего не теряю, по-твоему?
— Теряешь. Пояс, контракт, тренера, если всё пойдёт не так. Я считал. Мы оба в проигрыше.
Я считал. Все реалистичные сценарии. Сценарий А, самый позитивный: отношения, потеря профессиональной дистанции, эмоциональная зависимость, снижение результатов, провал боя, потеря контракта. Сценарий Б: расставание, невозможность тренироваться вместе, она уходит, я теряю её полностью. Сценарий В: я срываюсь, я теряю контроль, пугаю её или хуже. Каждый сценарий заканчивается потерей.
— Да перестань ты считать! — Голос срывается, эхо уходит по мосту и пропадает между рельсами. — Перестань, Вознесенский, перестань всё просчитывать, перестань строить модели, перестань прогнозировать! Всё уже идёт не так. И я не переменная в твоём уравнении.
— Ты не переменная.
И дальше я говорю то, чего нет ни в одной таблице, то, что поднимается из чёрной воды и выходит через рот без моего разрешения, и в этом предложении каждое слово весит, как вагон того состава, который прошёл внизу.
— Ты единственная константа, которая у меня появилась за двенадцать лет, и я не хочу её разрушить. Не хочу навредить. Не хочу потерять. Не хочу ошибиться.
Она закрывает рот. Руки, скрещённые на груди, опускаются. Медуза втягивает шипы, не потому что сдаётся, а потому что удар пришёл с направления, откуда она не ждала. Она ждала отговорок, уклонений, ещё одного слоя протокола, а получила четыре «не хочу» подряд, и каждое голое, без подкладки, и я сам удивлён, что произнёс их, потому что час назад считал себя неспособным на такую степень откровенности.