Она открывает глаза, смотрит на меня, и в зелени что-то горит, влажное и яростное.
— Спасибо, — говорит она, и слово скрипит, будто горло не хочет его отпускать.
— Не за что.
— Есть. — Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, жёстко, одним движением.
Новый состав идёт слева, пассажирский, вагоны с жёлтыми окнами, силуэты людей внутри, мелькающие квадраты чужих жизней, мост дрожит, и мы дрожим вместе с ним, и грохот заглушает всё на несколько секунд, и за эти секунды я смотрю на неё, а она на меня, и между нами только ветер и шум.
Поезд уходит. Тишина возвращается слоями.
— Почему ты дистанцируешься? — спрашивает она.
И я готовлюсь. Потому что этот вопрос я ждал, и ответ на него длинный, и в нём есть вещи, от которых она взорвётся, и я знаю это заранее, и знаю, что взрыв необходим, потому что если не взорвётся сейчас, взорвётся потом, масштабнее, и вынесет всё, что мы построили.
— Потому что... Причин много. Я знаю последствия, — говорю я. — Для тебя. Для меня. Я твой тренер. Ты мне доверяешь. И если я использую это доверие...
— Используешь? — Она выплёвывает слово. — Это ты так называешь то, что между нами?
Вот оно. Взрыв начинается. Её глаза темнеют, зрачки расширяются, скулы заостряются, и из расслабленной женщины, которая минуту назад вытирала слёзы, вырастает та самая Медуза, ощетинившаяся, опасная. Злость у неё безупречная. Всегда была. Миша особенно это отмечал.
— Я называю это так, потому что есть разница в позициях. Я стою над тобой в зале. Решаю, когда ты ешь и когда спишь. Это не равная позиция. И если в этой конфигурации я...
Я говорю это и слышу, как фальшиво звучат мои собственные аргументы. Они правильные. Они логичные. И они наполовину ложь, потому что настоящая причина, по которой я дистанцируюсь, не в этике и не в позициях.
— Если ты что? Если ты позволишь себе быть человеком на пять минут вместо того, чтобы прятаться за своими грёбаными протоколами?
— Если я перейду черту, которую перейти легко, а отступить невозможно, и ты потом решишь, что не хотела этого, что это был перенос, привязанность к тренеру, химия от адреналина, что угодно...
Я перечисляю причины и знаю, что каждая из них разозлит её сильнее предыдущей, потому что каждая означает одно и то же: я не верю, что она знает, чего хочет. И это оскорбительно. Я знаю, что это оскорбительно. Но остановиться не могу, потому что если не выложить все карты, она решит, что я играю, а я не играю, я вываливаю перед ней содержимое черепа в том порядке, в каком оно хранится, грязное, противоречивое.
— Что угодно, — повторяет она. — Ты уже за меня решил. Перенос. Привязанность. Химия. Всё разложил и записал в свой блокнотик.