— Ты правда не спал там, — говорит она, не глядя на меня. — У дачи.
Я думаю о том, как она пришла к этому. Она сложила и вычислила, и ни разу не спросила напрямую, может, ждала, пока я сам расскажу. Молча, неделями, и это терпение для человека с её темпераментом стоило, вероятно, нескольких прокушенных губ.
Пауза.
— Не спал.
— Всю ночь.
— Да.
— Под дождём.
— Дождь кончился к трём.
Это правда. Мелкая, техническая, ненужная уточнительная правда, которую я подсовываю вместо главного, потому что главное выглядит так: я сидел под соснами, и слушал храп мужика в ее доме, и строил в голове планы, от которых Дэн бы осел на пол, и единственное, что меня остановило, это мысль о том, что из тюрьмы я не смогу приготовить ей контейнер с гречкой. Это звучит безумно. Это и есть безумие, вероятно.
Она молчит долго. Состав уходит, стук затихает, остаётся только диспетчер и ветер. Я жду её реакции и не могу спрогнозировать, потому что для прогноза нужны данные, а она замолчала, и в молчании данных нет, только моя собственная тревога, которая заполняет пустоту, как газ заполняет сосуд.
— Ты псих, Вознесенский.
Облегчение приходит физически: плечи опускаются на два сантиметра, челюсть разжимается. В этой фразе не было ни укора, ни страха, ни отвращения.
— Спасибо. А ты куришь.
Она коротко сбоит, и этот сбой, крохотная задержка дыхания, видимая по плечам, говорит мне, что я попал.
— Не курила с тех пор, — признаётся она тихо. — Подумала, что ты бы разочаровался, если бы узнал.
Я обрабатываю: «с тех пор» означает с той ночи на даче. Она бросила курить, потому что подумала о моей реакции. Она корректирует поведение с учётом моей оценки. Это не манипуляция, это кое-что серьёзнее: ей стало важно, что я думаю. И осознание этого проходит через меня горячей волной, от затылка к рукам.
— Я не разочаровался. И это не то, что должно тебя волновать. Просто для человека, который столько тренируется, это контрпродуктивно.
— Иногда тяжело.
— Я понимаю.
Она закрывает глаза. Губы дрожат, она прикусывает нижнюю, сильно, до вмятины. И я знаю, что следующий вопрос будет не о сигаретах, потому что у этого разговора есть подводное течение, и оно несёт нас к тому, о чём она не спрашивала с дня, когда увидела мой мотоцикл.
— А если бы ты услышал... что-то. Что тогда?
Я смотрю на рельсы. На стрелку, которая медленно переводится, металл скользит по металлу с тихим лязгом.
И правдивый ответ такой: то, что произошло бы, квалифицируется по нескольким статьям Уголовного кодекса, и я не жалел бы ни о чём.
— Я бы вошёл.
— И?
— Не знаю. — Это ложь, и она это слышит, я чувствую, как она чуть подаётся ко мне корпусом, на несколько миллиметров, не сознательно, рефлексом, потому что ложь меня выдаёт, в голосе проседает нота, которая появляется, когда я удерживаю что-то за зубами. — Но не думаю, что произошло бы что-то хорошее.